Полоса в подписи
Вверх страницы

Вниз страницы

Доминион

Объявление

Форум не предназначен для лиц, не достигших 18 лет
Сюжет:   Рейтинг игры 18+
Самое начало 18 века. В вымышленной стране Камбрии, стоящей на перекрестке торговых путей, спокойной, богатой, привыкшей к роскоши, происходят трагические события. А как можно назвать убийство короля собственным братом? Да еще и причины убийства настолько позорны, что их боятся обсуждать вслух, и лишь шепчутся по разным углам... Администратор: Немезис - ICQ 709382677

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Доминион » Город. Cтолица Камбрии Сантиана. » [17.05.1701 года] Прах к праху


[17.05.1701 года] Прах к праху

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

http://cdn.wallpaperfrom.com/walls/decay-vires-coffin-window-panes-wide.jpg
Время: 17 мая 1701 года, утро.
Место Альканар.
Действующие лица: Филипп пармский, король Эдуард, Изабелла Пармская, полковник Делорм и другие.

0

2

Солнце едва взошло, брызнув розовым и золотым на крыши Сантианы, когда в дверь камеры Его высочества постучали. Это был размеренный, громкий стук, извещающий о том, что принцу следует подготовиться. Утро его казни наступило.
Филипп, до того лежащий на постели – не спящий, скорее выполняющий некий ритуал, позволяющий сохранить хладнокровие и присутствие духа – тут же поднялся. Дел у него осталось не так уж много на этом свете. Умыться, облачится в чистую одежду, и последний раз обратиться к богу с просьбой о прощении. В том, что прощение будет его даровано, герцог не сомневался. Совесть его была спокойна, ум ясен. Пришло время умирать, и ни одна земная привязанность, даже привязанность к жене и детям, не омрачила его сердце.

Сочтя себя готовым, он постучал в дверь и ее тут же открыли. Кроме стражи на пороге стоял священник со скорбным, аскетичным лицом, исповедовавший вчера принца и давший ему отпущение всех грехов.
- Я пришел проводить вас до места казни, сын мой.
Его высочество, набожный сын церкви, почтительно поклонился.
- Благодарю вас за доброту, святой отец. Сударь, - обратился он к стражнику. – Какая нынче погода?
- Тихо и солнечно, герцог.
Тихо и солнечно. Его высочество скупо улыбнулся. Хорошо. Пусть в час его смерти ярко светит солнце, и тем, кто его любит и тем, кто его ненавидит.

Увидеть солнце в последний раз ему не довелось. Альканар, представляющий собой запутанный лабиринт лестниц и переходов, так и не выпустил Филиппа Пармского из своих каменных объятий. Его вели под тихую латынь священника, не торопя, но герцог и сам не желал замедлять шага. К чему оттягивать неизбежное. только один раз он остановился. Когда открылась дверь, и его ввели в небольшой зал, похожий на склеп. Там стоял гроб, убранный алыми розами. Его гроб. Пока еще пустой, но зовущий, жаждущий получить в свою власть бренные останки принца крови Камбрии.
- Как много цветов…
- Некоторые дворяне собрали их для вас голыми руками, принц, - тихо ответил священник. - Присмотритесь. Стебли в крови.
Филипп молча склонил голову перед этими цветами.

Наконец, его привели туда, где должна была оборваться жизнь «братоубийцы».
Его высочество оглядел три ряда скамеек. Положил ладонь на плаху.
- Желаете, чтобы я остался с вами, сын мой?
- Нет, не нужно, святой отец. Вы исполнили свой долг, я постараюсь достойно исполнить свой.
Свой последний дог перед своим именем, перед своей честью и перед теми дворянами, что собрали голыми руками погребальный саван на его могилу. Умереть достойно.

+6

3

"Аннушка уже разлила масло..."

Старенький камердинер, добрый старик, служивший у него много лет, зная, куда собирает своего господина, все утро бросал на него осуждающие взгляды и, под конец, не выдержав и отлично понимая, чего может лишиться за подобный вопрос, тихим срывающимся голосом спросил, нельзя ли было заменить казнь на пожизненное заключение, ведь подобные прецеденты в истории были, а пощади его величество принца, которого при дворе так многие любят, лишь добавило бы ему популярности и уважения от придворных.
Делорм и сам все утро задавал себе этот вопрос, в который раз взвешивая все за и против, прекрасно понимая, что эта казнь возведет Филиппа на пьедестал, который невозможно будет разбить никаким молотком. И в который раз сам себе отвечал, что не смотря на это живой Филипп в тысячу раз опаснее обезглавленного, пусть и возведенного в сан мученика вдохновленной толпой.
Но вскоре от мэтра Обена пришло сообщение, что к казни все готово, и он перестал размышлять. Последний мост был сожжен. Герцога Пармского, должно быть уже привели в большой зал Альканара для последней молитвы, а вскоре туда доставят и его жену.
- Нельзя, розы завянут... - с задумчивой улыбкой словно бы невпопад ответил старому слуге полковник, застегивая перед зеркалом парадный мундир. Нет, не белый, что предназначался для особых торжеств, а строго черный, осененный Орденом Святого Духа, высшей наградой Камбрии, и светлым золотом эполет.
Оглядев себя в зеркало в последний раз, Делорм посмотрел в окно, где в ясном солнечном небе кружили черные птицы, обычные предвестники смерти, похлопал камердинера по плечу и быстро покинул свои покои.
А старый слуга, хмурясь, все глядел вслед своему господину, пытаясь понять, причем здесь какие-то розы и не решаясь его спросить.

+6

4

Эдуард довольно зажмурился, солнце мазнуло своим светом по лицу монарха и ослепило его, но Его величество Эдуарда I это нисколько не огорчило, напротив. То, что в этот день светило солнце было так приятно. Определенно, сегодняшний день обещал быть просто отличным. От траурных одежд Эдуард отказался, он было хотел одеть красный камзол, мол, вы, господа, поукрашали себя ленточками-шнурочками, а не поддержать ли и мне традицию - одеваться в красное. Но потом представил себе, что скажет Делорм, и с огорчением остановил выбор на кремовом с золотистой отделкой. И не бросается в глаза показной яркостью и показывает, что траур носить по убийце своего отца король не собирается. И словно в дополнение к одеждам, его величество приказал доставить букет, основой которого стали белы лобелии, они мешались с белыми же гвоздиками. Белое облако оттеняли оранжевые лилии и заканчивали композицию вызывающий в своей простоте лядвенец.  Его мелкие цветы делали букет особенным.Он и был особенным. Не просто цветы. Получив букет, Эдуард придирчиво осмотрел его со всех сторон и усмехнулся. Бережно погладил цветы. Усмешка была недоброй. Эдуард хотел бы очень и очень многое сказать Филиппу, отправляя его в последний путь, но не хотел увидеть на лице полковника недовольство. Конечно же, не потому что боялся Делорма, как поговаривали злые языки, напротив, но не хотел потерять уважение Пауля. Слова это слова, а вот невербальные послания и символы это куда лучше и доступнее. Его величество не сомневался, что Филипп прочтет все сообщения, которые приготовил ему сын того, кого тот заколол в порыве ярости. Принц не мог не знать языка цветов*.
Последним штрихом был приготовленный специально для сегодняшнего дня аромат - его основой стал лавр. Его аромат окутывал короля, и тот ощущал, что на его голове не просто корона, а корона, сплетенная из лавра. Настоящий лавровый венок.**
Эдуард еще раз бережно поправил цветки в букете. Приказал сопровождавшему его гвардейцу взять принесенный тем же садовником сверток.
- Только неси аккуратно и бережно! - С веселой насмешкой, предвкушая, проговорил Эдуард и направился к месту предстоящей казни. Всю дорогу в карете он то улыбался, то хмурился, пусть дорога и не была  долгой, но все же его величеству хватило времени что бы обдумать многое. Тут были и приятные воспоминания о предыдущей ночи, и мрачные мысли о предстоящей свадьбе, и радостное предвкушение предстоящей смерти Филиппа и непростые размышления о делах государственных.
Но вот они и прибыли на место. Эдуард приказал гвардейцу со свертком ждать за дверью. Он хотел сначала поговорить с приговоренным один на один.
- Добрый день, дядюшка. - Голос Эдуарда был полон яда, хотя все прозвучало более чем благопристойно. - Я, как видишь, тоже с цветами.
Его величество подошел к гробу и торжественно возложил свой букет. Мрачные багрово-красные розы, которыми был заполнен гроб создавали ощущение мрачной торжественности, бело-золотистый же букет эту ауру торжественности разрушил мгновенно.
- Уверен, ты невыносимо горд своим поступком. Не так ли? - Эдуард остановился рядом с Пармским и посмотрел ему в лицо. - Видел, от тебя только что вышел священник. Он тебе напомнил, что гордыня это самый страшный из грехов? Тем, что одержимые им настолько самоуверенны, так гордятся собой и своей праведностью и мнимой непорочностью, что берут на себя слишком много. Уверен, ты, как положено, покаялся в куче своих грешков, а в этом забыл. Готов спорить на что угодно - забыл. Поэтому, драгоценный мой дядюшка, не видать тебе рая, как ты там себе навоображал.
Эдуард презрительно усмехнулся. Он пожалел, что здесь нет прислуги и вина. Сейчас оно было бы очень кстати.

* Лобелия на этом языке означает - злоба, недоброжелательность
Белая гвоздика - презрение
Оранжевая лилия - ненависть и отвращение
Лядвенец - злоба, недоброжелательность.
** Там же: Лавровый венок - торжество.

+5

5

Свою молитву Его высочество не прервал. Не замедлил и не ускорил ее слова, чтобы ответить королю Эдуарду, без страха, но и без лишней гордыни определив ему второе место в своей краткой жизни. Второе, после отца нашего небесного, но вряд ли даже король Камбрии мог почувствовать себя уязвленным таким разделением. Разве что, он в глубине души претендовал на то, что стоит выше Создателя нашего, но Филипп искренне надеялся, что это не так.  Увы, и без того хватало причин для сожалений о будущем этой великой страны. Племянник, Эдуард, стоявший сейчас перед ним, был сердцем Камбрии, но если сердце больно, долго ли протянет тело?

- Et ne nos indūcas in tentatiōnem,
sed libĕra nos a malo.
Amen.

Его высочество перекрестился, поднялся с колен, и только тогда кивнул племяннику, отвечая на его приветствие.
Духовник, приставленный к принцу, долго и дотошно допытывался, что чувствует Филипп Пармский к королю, которого он свое рукой лишил отца. И все, что он смог добиться, короткого и искреннего «Ничего».
И это было правдой.
Трон всегда предназначался Эдуарду, а Филипп всегда держался в стороне от заговоров против короны. Он мог осуждать образ жизни племянника, но никогда не подверг бы сомнению его право на трон. Все же остальное… все остальное его не касалось. Особенно теперь, на краю могилы, где по одну сторону стоял он, Филипп Пармский, а по другую сторону Спаситель наш, Иисус Христос. И все, что их разъединяло – удар палача.

- Я слишком часто услышал в твое речи слово «уверен», племянник, что значит, что ты вовсе не уверен в том, что говоришь, - спокойно отозвался «братоубийца. – Что касается рая или ада, то. Эдуард, решать не тебе. Богу судить мои грехи, богу определять им меру искупления.
Он вполне мог бы сказать, что идет к нему с чистой совестью и покоем в сердце. Но зачем?

+5

6

Последние часы перед рассветом Изабелла провела на коленях в своей маленькой часовне. В одиночестве. То ли у гарпий, приставленных к ней Делормом, были новые распоряжения, то ли они предпочли сон, решив, что от молящейся женщины никакой беды не будет. Закончив молитву, Изабелла долго сидела у кроватки Анны, тихо гладя ее по голове. Детский сон был крепким и сладким. Принцесса так и не смогла объяснить дочери, что нынче утром ее отец предстанет перед всевышним. Может быть, так будет лучше. Еще успеет узнать, что значит быть сиротой. Дочерью «братоубийцы» и матери, которой пришлось признаться в грехе, которого она не совершала, чтобы спасти жизнь маленького Анри.

Тихо поцеловав дочь в висок, Ее высочество вышла в будуар и тронула задремавшую мадам де Леонвиль за плечо. Та вскочила, зло сверкая сонными глазами, раздосадованная тем, что ее застали в неподобающем виде.
- Помогите мне одеться, - приказала принцесса.
- Завтрак? – грубо осведомилась надсмотрщица, но в этой грубости слышались едва заметные просительные нотки.
Уже несколько дней Ее высочество ничего не ела, и, коль скоро это уже бросалось в глаза, гарпия в женском обличии начинала беспокоиться, не придется ли за это нести ответ.
- Нет. Но проследите, чтобы на завтра принцессе Анне подали теплое молоко с медом. Она кашляла ночью.

Уже давно из гардероба принцессы были изъяты черные платья – как намек на то, что траур ей не положен, и нынче ночью чуда не случилось. Гарпия насторожено посматривала на принцессу, чье спокойствие скорее пугало, чем обнадеживало. Не потребует ли та траурных нарядов, не придется ли ее усмирять, согласно приказам… не пришлось. Изабелла равнодушно кивнула на темно-синий шелк, гладкая ткань отливала чернотой летнего неба.
Мадам де Леонвиль подала зеркало. Из серебристой глубины на принцессу взглянуло лицо призрака – бледное, спокойное, в зеленых глазах была только пустота – и ничего больше. Темные волосы падали по плечам густой волной, и де Леонвиль уже тянулась к ним со шпильками. Изабелла покачала головой.
- Ножницы, пожалуйста.
Ничего не понимающая надсмотрщица подала требуемое.

Позади свадебная церемония. Их, наконец, оставили наедине. Филипп снимает с головы невесты венок из белых цветов, проводит рукой по темным волосам. Своего будущего мужа Изабелла увидела только в день свадьбы, но ни на секунду не усомнилась в том, что это тот, кто предназначен ей богом.

Щелкнули ножницы. Один раз, второй, третий. Тяжелые пряди падали к ногам герцогини Пармской. Заметнее стали глаза, в вырезе платья выступили исхудавшие ключицы. 
- Мадам, что вы наделали?! – ахнула надсмотрщица, бросившись подбирать волосы с ковра, словно их можно было приставить обратно…
- Я надела траур, сударыня.
Теперь в зеркале отражалось лицо незнакомки с неровными, короткими волосами, не прикрывающими даже шею.
Филипп поймет, Изабелла в это верила.

Всю дорогу до Альканара «придворные дамы» принцессы возмущенно молчали, но ни одна не осмеливалась сказать хоть слово. Изабелла же не замечала ничьих взглядов, погруженная в ту пустоту, что царила в ее душе. Но лучше пустота, чем боль, слезы, отчаяние. Ее высочество устала от слез. Все, на что она еще надеялась – это на то, что успеет попрощаться с мужем наедине, но, увы – и этого не случилось. Рядом с Филиппом уже был король Эдуард. И плаха.
Помедлив несколько секунд, принцесса чуть склонила голову перед Его величеством.
- Сир…
И, взглянув в лицо супругу, церемонно опустилась на одно колено, поцеловав его руку. Так приносят вассальную клятву. Так клянутся в верности, которую не разрушить даже смерти.
- Филипп, муж мой.

Отредактировано Изабелла Пармская (2017-04-17 12:59:49)

+5

7

- Я слишком часто услышал в твое речи слово «уверен», племянник, что значит, что ты вовсе не уверен в том, что говоришь. Что касается рая или ада, то. Эдуард, решать не тебе. Богу судить мои грехи, богу определять им меру искупления.
Эдуард рассмеялся. Его нисколько не задела задержка. Стоящий на коленях Филипп ему нравился. Даже, если тот стоял, молясь. Его величество даже пожалел, что тот так рано вскочил. Мог бы и еще постоять. Поза раскаяния очень шла герцогу.
- Вот опять - гордыня. Уже на пороги смерти, а продолжаешь кичиться своей мифической праведностью. Бог...
вот это самомнение. Вот это гордыня. Богу нет дел до тебя, Филипп.
- Впервые Эдуард назвал Пармского по имени. И в голосе проскочило даже... сочувствие? Эдуард нахмурился. Только сейчас он понял что ему пытался внушить в последние дни Делорм. Да, полковник, как всегда был прав, вот только, какие бы сейчас проблески чувств не появились у короля, но менять он ничего не собирался. - Ты даже не Каин, хотя тебя уже так и называют многие. Но они ошибаются.
Эдуард уже не веселился. Он смотрел в лицо Флиппа. Впервые он внимательно и испытующе смотрел в лицо дяди. Он пытался найти в нем что же так привлекло господ дворян в герцоге Пармском и... не находил. Он очень пытался найти. Благородство? Боги, да какое благородство у человека, убившего брата и еще и гордившегося этим. И не просто человека, а короля. Человека, которому когда-то приносил клятву верности. Честь? У клятвопреступника? Какая у него может быть честь? Доброта? Небеса! Он во имя своей гордыни и упрямства был готов, возомнив себя Исааком, принести своих детей в жертву. Ну тот-то библейский псих голоса слышал. С такими всякое бывает, а этот-то??? Он слышит только свой голос. Он сам мнит себя Богом.
Лицо Эдуарда исказилось, на лице появилась гримаса презрения. Даже ненависти больше не было. И Эдуард задумался а не стоило ли, и правда, как его не раз просили - помиловать Филиппа. Дать людям шанс увидеть своего псевдо-героя без блеска - таким какой он есть. Серьезно задумался и даже вознамерился встретиться до казни с Делормом и обсудить это.
Размышления прервало появление Изабеллы. Следом за ней, как и приказывалось, вошел гвардеец со свертком. Первое, что бросилось в глаза Эдураду - стрижка Изабелли. И это в миг разбило все размышления его величества. На лице появившееся было сочувствие к жене этого никчемного человека, вмиг растаяло. А когда она опустилась перед Филиппом на колени и поцеловала его руку, Эдуард отмел мысли о возможном помиловании. Нет, эти люди не смоют пелену с глаз, они не видят истинную суть Пармского и не увидят. Так что - пусть сгорит в Аду, раз он такой верующий.
Эдуард подал знак и гвардеец распаковал сверток. Там был букет. Букет цветущего лайма. Достать его было не просто. Пришлось привезти из ботанического сада соседнего государства.
- Изабелла. Вы пришли без букета проститься с ним? Ну, вот, как не предусмотрительно. Хорошо, что я позаботился об этом. - Эудард забрал из рук гвардейца букет и подошел к Изабелле и подал его ей. - Теперь у Вас есть что положить в его гроб. Конечно, правильнее было бы, если бы его Вам вручил Пауль*, как...
мммм.... сведущее лицо...

После чего Эдуард оглядел Изабеллу так, словно только сейчас заметил ее укоротившиеся волосы и покачал головой, а потом склонился к ней и громким шепотом проговорил: "Ну, милая Изабелла Вы поторопились с волосами. Никто прилюдно Вас не обвинял. Так что не стоило торопиться, да и вообще, никто не осмелился бы так поступить с дворянкой."
Эдуард прижал букет к груди ее высочества, а затем на самом деле склонился к уху и прошептал.
- А еще я минуту назад рассуждал о том, что мне выгоднее было бы оставить твоего муженька в живых. Год-два и он бы стал никому не нужен. И это - правда. Самая настоящая. Хотел обсудить это с Паулем. Хотел посмотреть как он отреагирует узнав про свою благочестивую жену кое-что. Но теперь... нет, оставлять такое трогательное проявление... раскаяния пропадать впустую не могу. Так что, это ты подписала ему окончательный приговор. Я прикажу положить твои косы ему в гроб.
Настроение у Эдуарда снова улучшилось, мрачные мысли рассеялись и солнце снова уместно светило сквозь зарешеченные окна.

* Все та том же языке цветов цветы лайма означают блуд и грехопадение.

+5

8

Эдуарда было жаль. Племянник был так ослеплен своей злобой и страхами… но, конечно, в этом вина Карла. Даже в сыне он видел соперника, и обращался с ним, как с соперником, а не как любящий отец с сыном. Но все же, в этот последний час, Филиппу хотелось верить, что для Эдуарда не все еще потеряно. И сладко было думать, что все это уже не его дело. Он уходит.
Эдуард остается, Сантиана остается. Изабелла…
Изабелла вошла, и Филипп не сразу узнал свою жену, а когда узнал, то что-то невыносимо больно кольнуло в сердце.
- Вы правы, племянник, я не Каин. Хотя бы потому, что Каин не защищал свою жену от посягательств Авеля.
Она была… неправдоподобно-хрупкой. Юной и такой красивой, не смотря на кроткие волосы, неровными прядями, обрамляющими исхудавшее лицо.
И ее он оставит одну? На растерзание этим волкам?
Сердце заколотилось болезненными толчками.

- Вы любите меня, Филипп?
Застенчивый голос жены заставляет герцога чувствовать какую-то смутную вину. Но он знал, что вины за ним нет. Поэтому скупо улыбается, целуя руку юной жены.
- Я люблю вас, Изабелла, как Господом велено мужу любить жену. Не больше и не меньше. Вы понимаете меня?
В зеленых глазах на мгновение появляется какая-то тень. Но еще секунда – и они по-прежнему безупречно ясны.
- Я понимаю вас.

- Вы не могли бы оставить меня наедине с женой, сир? Я хочу проститься с Изабеллой.
Просьба, идущая против всех догм этикета… но приговоренный к смерти имел на нее право.
Он поднял Изабеллу за исхудавшие плечи впервые – впервые! чувствуя, что вот за это ему придется нести ответ перед богом. Не за убийство брата, не за неповиновение королю. А за коротко остриженные волосы жены. За ее худобу. И за то, что он сказал ей в последний раз при их встрече в башне. И как знать, сумеет ли он оправдаться?

+5

9

Шепот Эдуарда Изабелла ощущала, как шипение ядовитой змеи. Букет… Волосы… Все это не имело значение. Она, столько лет проведя рядом с Филиппом, научившись чувствовать его настроение, опережать его желание, сейчас задыхалась от волнения, глядя в его глаза. В них было то, что она и не надеялась увидеть. Их супружеская любовь была лишена страсти, и, возможно, это было правильно. Но какая женщина в юности не мечтает о большой любви? И отблеск этой любви – впервые – она видела в глазах супруга. На пороге вечности…

- Благодарю вас, сир, я сам хотела просить об этом Ваше величество. Пусть часть меня уйдет с моим мужем, если уж Господь не позволяет мне уйти вместе с ним.  Но, Филипп, клянусь вам, и Его величество будет мне свидетелем – у меня не будет другого мужа. Это то малое, что я могу сделать… для нас.
Огонь в глазах Филиппа согревал… но он же изгонял из тела и души принцессы спасительное оцепенение. Она начала дрожать от невыносимого волнения, и букет упал из непослушных пальцев. Упал к ногам той, которая пожертвовала своей честью ради детей, хрупкие лепестки льнули к подолу темно-синего платья, как искупление, как знак того, что Господь знает, на чьей стороне правда.

Похолодевшие пальцы нашли рук мужа и ощутили ответное пожатие. Изабелла не знала, каким чудом свершилось это превращение. Но оно свершилось. Она была уверена – мужчина, которому она отдала столько лет своей жизни, свою любовь и преданность, которому она родила детей, сейчас любил ее. Не из чувства долга. А по велению сердца. И, вопреки всему, это было счастье.

+5

10

Занятый неотложными делами Делорм несколько опоздал, а когда появился в комнате казни следом за Эдуардом и Изабеллой в сопровождение палача, то по лицу его величества понял, что разговор между ним и Филиппом уже произошел. Он заметил и выделяющийся среди кровавых роз светлый букет в гробу и цветы, которые король передал Изабелле. Ему осталось лишь обреченно вздохнуть.
Полковник хотел избежать их общения наедине, хорошо зная несдержанность Эдуарда. Мнение самого Делорма о герцоге Пармском кардинально отличалось от мнения части общества. Он отнюдь не считал Филиппа рыцарем и героем, но в данном случае герцог для него был врагом, а врагов он привык уважать независимо от их убеждений и представлений о мире. А превыше врагов полковник привык уважать смерть. Теперь же, на пороге вечности, Филипп Пармский был для него отработанным материалом и негоже было его унижать. Следовало дать ему уйти с миром. С относительным миром.
Палач поклонился и остался в дверях, а полковник оглядел лица присутствующих, каждое из которых сегодня было достойно кисти лучшего живописца.
- Ваше Величество... - поклонился он королю, приветствуя, и, улучив момент, когда на них никто не смотрел, отправил тому жесткий многозначительный взгляд. Поговорят они потом, когда все будет кончено.
- Ваше Высочество, герцог... герцогиня... я вижу, что почти все уже в сборе, - продолжил он будничным тоном, словно речь шла не о высшей мере наказания, а об очередном собрании Королевского Совета, - Осталось дождаться господ послов, чтобы соблюсти этикет, и мы сразу сможем начать.
А между тем послы задерживались и у Делорма появилось ощущение, что они делают это нарочно, стараясь оттянуть время, в слепой надежде, что казнь будет отложена. Один из послов задерживался в пути. Он должен был явиться как раз к самой казни и как предполагал полковник, должен везти осуждающее послание из Рима. А возможно и ультиматум. Но, как говорил старый арабский мудрец, "Собака лает, а караван идет". Сегодня Камбрия и была таким караваном, идущим вперед наперекор всем и вся".
Невозможно было не заметить остриженных волос Изабеллы и Делорм скользнул долгим взглядом по ее бледному измученному лицу. Сегодня у него будет долгая и неприятная беседа с мадам де Леонвиль.
А между тем, знала или не знала сама Изабелла, но новая прическа ей удивительно шла, делая исхудавшую шею еще стройней, а обострившиеся черты трогательней и еще красивей. Делорм не смог удержаться от того, чтобы не отметить этих мелочей про себя, вспоминая заодно и ее судорожные всхлипывания и крики, и ее обнаженное, бьющееся под ним тело.
Не смог не отметить и того, какой взгляд, пожалуй, впервые за все время супружества, бросил на жену и Филипп. Понимал ли Филипп, что делал, оставляя свою жену среди стаи волков? Или опять надеялся на господа, которому всегда недосуг? Судя по лицу, сейчас понимал...
- Ваше величество... - обратился к государю Делорм, отвлекаясь от мыслей об Изабелле, - Возможно, было бы уместно, как это бывает принято в таких случаях, спросить у приговоренного, не желает ли он высказать свою последнюю просьбу? И, если она не будет идти в разрез с правилами, исполнить ее.

+4

11

На краю смерти чудес не случается. Не снисходит благодать или кара небесная, не меняются людские сердца. Смерть – не волшебница и утешительница, она лишь строгий учитель, не дающий поблажек. Ты приходишь к ней с тем, то у тебя есть…
Семена чувства, которые Филипп всю жизнь носил в своей душе, не проросли вдруг буйными всходами. Лишь на мгновение он стал тем, кем, возможно, мог бы быть. Не столь безупречным, не настолько строгим к себе и другим, но, может быть, более счастливым. Лишь на мгновение. Вошел Пауль Делорм, и эта дверца захлопнулась.

- Вы были образом верной и преданной жены, Изабелла, добродетельной и любящей. Оставайтесь с богом, препоручаю вас ему, -  Филипп официально поцеловав пальцы супруги, порадовавшись про себя, что король не успел или не захотел ответить согласием на его просьбу – дать ему проститься с женой наедине. Ее бледное лицо и изможденный вид терзали ему сердце, а сегодня оно должно было быть крепче камня, крепче стали, чтобы топор палача, сломался о него, чтобы о смерти герцога Пармского говорили еще долго.
Его высочество мостил себе дорогу в бессмертие и не хотел, чтобы женские слезы размыли ее…

- У меня нет последних желаний, месье Делорм, - сухо и строго сказал он полковнику. – Так что нет нужды тратить время на красивые, но бессмысленные обычаи. С вашего позволения, господа…
Безупречный поклон. На безупречном лице никаких чувств – живая погребальная маска, от которой пришел бы в восторг любой скульптор, взявший себе цель изобразить Строгость и Благородство.
Его высочество отошел к зарешеченному окну. Со стороны, вероятно, казалось, что герцог молится, или еще раз оглядывает мысленным взором прожитые дни. На самом же деле Филипп считал минуты до того момента, как ему придется преклонить колени перед плахой. Ей сегодня выпала особая честь – окропиться кровью первого принца  Камбрии.

+4

12

Предстоящая казнь Филиппа обещала быть весьма значительным событием в мировой политике. Если приговор Эдуард не смягчит, то многие и очень многие, готовившиеся сделать ставку на этого, как они его называли - "последнего рыцаря Камбрии", будут вынужденны испытать горечь поражения. Мог ли Эдуард помиловать убийцу своего отца? Теодор не сомневался, что он-то мог бы, особенно, если бы ему Делорм очень-очень настоятельно посоветовал, вот только Филипп сделает все, что бы у его племянника ни осталось ни одного шанса на проявление милосердия. Альбионский посол знал насколько прямолинеен и нетерпим бывает принц Пармский. Таким же, каким был его брат - Карл и каким бывает, (О, чудо, ну и кто бы мог подумать?) кровь от крови - король Эдуард.
Альбион не относился к тем, кто ставил на Пармских. В настоящем или будущем. Официальная власть Альбиона. Оппозиция же, напротив, заигрывала с некоторыми деятелями здесь, в Испании и Риме. И для них смерть Филиппа означала смерть их планов. Ну, ладно, не смерть, но крушение. И они, можно было не сомневаться, постараются всеми силами или помешать казни или, когда не удастся, то распустить слухи, что герцог жив, только томится или в Альканаре, или в ссылке или где-то еще. Этого Генриху было совершенно не нужно. И поэтому посол должен был лично засвидетельствовать как голова Филиппа покатилась из-под топора палача. Теодор уже составил письмо Делорму и Эдуарду с просьбой присутствовать, но, не только Генриху нужна была окончательная смерть Пармского. Этим двоим тоже, и отправить свои просьбы Тео не успел - он получил приглашение. Официальное.
Мало кто радовался приглашениям в Альканар, а вот Ренье - очень обрадовался. Одет он был соответственно случаю - темные тона, скромные наряды. Он полагал, что приехал в раньше времени, боялся опоздать, но пришел куда позже короля и начальника тайной полиции. Судя по всему между родственниками уже произошел какой-то разговор, но что он не оказался свидетелем посла очень радовало. Так что... нет, он пришел очень вовремя. И стал первым из послов, явившихся к месту казни.
- Ваше величество. Господа. - С поклоном приветствовал всех Теодор. Отдельно поклонился Изабелле. -
Мадам. Мое почтение.

Целовать руки или говорить о красоте было совершенно не уместным, хотя... обрезав волосы герцогиня помолодела и похорошела, словно сбросила с себя груз прошлых лет, печалей и горестей. Так Теодор и собирался написать на Альбион. Генриха такой поворот событий порадует.
- У меня послание от моего короля, но, полагаю, лучше если я его передам Вам позже. - Ренье как бы виновато развел руками. Мол понимаю, трагический момент и все такое, но дела есть дела. А раз письмо ждет до "после казни", то оно уже учитывает тот факт, что фигуру Филиппа Пармского великие шахматисты уже для себя убрали с шахматного поля.
Закончив расшаркивания Ренье подошел к полковнику, зная, что если и будут интересные события, то непременно Делорм окажется в их эпицентре, а он, Теодор, желал держаться поближе к главному.

+5

13

У Венеции была своя роль в этом трагическом спектакле. Смотреть, скорбеть, но не вмешиваться, и Винченцо Сальгари предстояло пройти по весьма скользкой тропе — всем видом выразить неодобрение Республики казнью герцога Пармского, но не рассердить при этом Эдуарда. Венеции нужен был договор с Камбрией, увы, ради политики пришлось принести в жертву глубокую симпатию, которую республика питала к Его высочеству. А когда было иначе? Если на одной чаше весов была благородная голова Филиппа, а на другой — товары, ввозимые и вывозимые из Венеции?

Войдя в зал Альканара, Сальгари удрученно покачал головой, по-стариковски кутаясь в бархатную мантию. «Ну как же так, господа, как же так», - говорило его огорченное лицо, пока он кланялся Его величеству, приветствовал всех прочих, да и Ренье тоже, последнего — с отеческой доброй улыбкой и неприязнью в сердце. Альбион выгодно разыграл свою козырную карту — принцессу, и теперь готовился заключить выгодный союз, скрепленный не просто взаимными обязательствами, а браком. Впрочем, и браки не самые крепкие узы на земле... Хотя это, конечно, не про чету Пармских. Он напишет в Венецию, что герцогиня убита горем, бледна, да и,п о-видимому не слишком здорова, и в знак своего траура по мужу обстригла волосы. Это произведет впечатление во дворце дожей... Да и в Риме это оценят.

Посол Венеции подошел к Изабелле (старику многое позволено), и ласково заглянул в глаза, вероятно, плакавшие так много, но увы, увы...
- Крепитесь, принцесса, - ободрил он Ее высочество. - На все воля божья. Помните, что все потери временны и вы снова соединитесь со своим супругом на небесах. Наша жизнь очень коротка, очень... уж поверьте старику. Вы мужественная женщина, не позволяйте горю сломить вас.
Будь он лет на десять моложе... Будь Винченцо Сальгари на десять лет, моложе, он бы постарался найти другие, более прочувствованные слова для красивой, печальной принцессы. Но и хорошо, что эти десять лет подостудили кровь венецианца. Горячее сердце служит дипломатом куда хуже, чем холодная голова.

+5

14

Всего несколько шагов отделяло герцогиню Пармскую от ее супруга, а казалось, что пропасть. Такая необъятная, что Иабелла даже взглядом не пыталась ее преодолеть. Отвела глаза, сгоняя слезы. Они здесь были неуместны – как букет короля среди пурпурно-мрачного великолепия роз, покрывающих гроб.
Как только ушла внезапная, пронзительная теплота последнего «прощай», все вокруг стало напоминать спектакль, подобный тем, что разыгрывались во дворце. Там тоже, случалось, умирали на глазах у зрителей, которые после расходились по своим делам. Так будет и сегодня. Вот только главный герой трагедии не восстанет из гроба, не смоет фальшивую кровь, не улыбнется…
Ее высочество бил озноб, но она заставляла стоять себя прямо – так же прямо, как Филипп у окна. Они все еще единое целое, она все еще его жена, и даже топор палача не прервет эту связь. Двенадцать лет она была женой  герцога Пармского, теперь же, сколько бы Господь не отвел ей лет – она будет его вдовой.

- Благодарю вас за добрые слова, синьор Винченцо, - тихим, бесцветным голосом произнесла она, стараясь не встречаться взглядом с послом Венеции. – Молюсь о том, чтобы ваши слова оказались верны.
Венеция, Рим, Испания. Где они все, так горячо искавшие дружбы Филиппа ранее? Когда они исчезли? Изабелла прекрасно знала ответ: когда стало понятно, что он не может быть им больше полезен. Но и из его смерти они постараются извлечь всю возможную пользу для себя, в этом можно было не сомневаться. Лимон будет выжат до конца… и выброшен.

Что же касается пожелания посла, то Изабелла достаточно слышала пожеланий сил, мужества: «крепитесь», «мужайтесь», «держите себя в руках ради детей», «подумайте о детях». Но все чаще она думала о маленьком флаконе, надежно спрятанном в книге. Смерть быстрая и безболезненная… насколько безболезненной может быть смерть. Но вряд ли она будет страдать больше, чем Филипп.

+5

15

- Благодарю вас, сир, я сам хотела просить об этом Ваше величество. Пусть часть меня уйдет с моим мужем, если уж Господь не позволяет мне уйти вместе с ним.  Но, Филипп, клянусь вам, и Его величество будет мне свидетелем – у меня не будет другого мужа. Это то малое, что я могу сделать… для нас.
То, что не могла сделать гордыня Филиппа могла сделать преданность Изабеллы. Да, эта женщина стала причиной смерти Карла и того, что Эдуард оказался вынужденным взвалить на себя корону Камбрии и бремя власти со всеми прилагающимися "радостями". Покушениями, упрямыми советниками, бунтарями-дворянами, лизоблюдами-придворными, укоризненными взглядами поклонников Пармских, занудой Делормом и прочими, прочими, прочими. Но все же, было в ней что-то... что-то за что Эдуард ее ненавидел и... да, все же уважал. И сердце короля дрогнуло.
- Вы не могли бы оставить меня наедине с женой, сир? Я хочу проститься с Изабеллой. Всего минуту Эдуард колебался. И он уже был готов все же уступить нет, не просьбе Филиппа, но взгляду его супруги, но тут все решилось само собой. Эдуард облегченно вздохнул и ответил на приветствия Пауля.
Ваше величество... Возможно, было бы уместно, как это бывает принято в таких случаях, спросить у приговоренного, не желает ли он высказать свою последнюю просьбу? И, если она не будет идти в разрез с правилами, исполнить ее.
Филипп оставался самим собой. Он не стал дожидаться пока Эдуард скажет традиционные слова, он опередил короля. Его слова были ожидаемы: "У меня нет последних желаний, месье Делорм. Так что нет нужды тратить время на красивые, но бессмысленные обычаи. С вашего позволения, господа…"
Не тебе, сволочь, решать на что нужно тратить время, а на что нет! Даже здесь он пытается командовать. Все эти гневные мысли остались с Эдуаром. Он просто безразлично пожал плечами. Нет уж, дядя, не стану радовать тебя тем, что ты даже лежа на плахе ухитрился вывести меня из себя!
В камере становилось многолюдно. Один за другим стали подтягиваться послы.
- У меня послание от моего короля, но, полагаю, лучше если я его передам Вам позже.
Черт... Если это снова про свадьбу, то я его сам удушу. Мысленно скривился будущий "счастливый молодожен", но нашел в себе силы улыбнуться и что-то пробурчать, соглашаясь с доводами Ренье.
Следующим стал посол Сальгари, представлявший Венецию. Тот тоже вел себя ожидаемо - демонстрировал поддержку Пармским. Эдуард не мешал старику, но пообещал себе обсудить потом с Паулем будущее Винценцо и отношений Камбрии с Венецией. Кажется, дожи слишком много стали на себя брать.
- Господин Делорм, мы ждем еще кого-то или пора начинать? А то на улице такая хорошая погода, а мы все здесь. - Эдуард нарочно изобразил не просто безразличие к происходящему, а легкомысленность, демонстрируя что пропащий солнечный день его волнует куда больше того, как на политику страны и всей Европы повлияет сегодняшнее событие.

Отредактировано Эдуард I Камбрийский (2017-04-22 22:37:30)

+6

16

Все это время, пока знатные господа болтали о пустяках, одетый в парадную красную рубаху палач, стараясь быть незаметным, стоя в стороне, думал о вечном. Например, о том, достаточно ли хорошо он наточил свой топор. Ведь не каждый день и не каждому доводится рубить голову принцу крови.
Тайком мэтр Обен поглядывал на Филиппа, одобрительно покряхтывая про себя. Ему нравилось, как держится этот принц. Далеко не все высокородные господа сохраняли самообладание в такой нелучший для них момент. Нет, он не сочувствовал герцогу Пармскому, мало знал его, да, собственно, и не хотел знать, но его поведение перед тем, как положить голову на плаху, не могло не внушать уважения, и комендант Альканара мысленно поапплодировал господину Делорму, загнавшего такого матерого кабана. Потому что достойный мэтр был убежден - если полковник делает что-то, значит, так оно и следует сделать. И иначе никак...
- Господин Делорм, мы ждем еще кого-то или пора начинать? А то на улице такая хорошая погода, а мы все здесь.
Мэтр Обен бросил взгляд на вышеупомянутого господина Делорма и, понимая, что пришло его время, в полном молчании вышел немного вперед и поклонился, показывая, что за ним дело не станет, готов начать, хоть сейчас.
Однако, не примянул про себя усмехнуться. Вот она, родная кровь. Один убивает родного брата, а племянник отправляет дядюшку вслед за ним, сожалея, что для казни выбран такой солнечный день. Что ж, все чинно и благородно, а, главное, по закону.
Еще один тайный взгляд мэтр бросил на Изабеллу, главную виновницу всех этих бед. Несмотря на остриженные, как у мальчишки, волосы, а может, и благодаря им, та выглядела падшей женщиной, настоящей Евой, нет, хуже... Лилит... и мэтр, мысленно перекрестившись, отвел возбужденный взгляд. Недаром у них, на море, всегда говорили, что женщина на корабле неприменно к беде. Будь его воля, всех женщин он держал бы, как мусульмане, взаперти, для утех. И заставлял закрывать лицо.
Но все благочестивые мысли мэтра прервал приказ полковника начинать.
Мэтр Обен первым подошел к тщательно подготовленной плахе, в честь высокородного приговоренного накрытой алым бархатом под цвет украшавших гроб роз. С одной стороны плахи была приставлена небольшая корзина, в которую должна была упасть голова. С другой, как в церкви, лежала алая бархатная подушечка для преклонения колен. А рядом, на небольшом постаменте, расположился массивный и очень тяжелый топор, с лезвием, отточенным, что твоя бритва. Не торопясь, но и особо не медля, мэтр Обен встал рядом с ним, скрестив на груди мощные руки с засученными до локтей рукавами, и превратился в статую ожидания, не спуская взгляда со своей будущей жертвы.

+5

17

Время в ожидании, казалось, тянется бесконечно. Послы собирались, как нарочно, медленно, но в конце концов оказались тут все. Обсуждать с ними дела здесь никто не собирался и ожидание действительно затягивалось, словно Провидение все еще ждало - вот-вот что-то случится, возможно одумается Эдуард и казнь будет отложена. Или отменена навсегда. Делорм мог поклясться, такие мысли в этим минуты посетили практически всех. И поэтому, хорошо, что первый посыл к началу казни дал не кто-нибудь, а король.
- Господин Делорм, мы ждем еще кого-то или пора начинать? А то на улице такая хорошая погода, а мы все здесь.
Полковник отделился от стены, где все это время стоял, наблюдая за остальными, как тень, и коротко поклонился Эдуарду.
- Ваше Величество, у меня все готово, палач на месте. Позволите начинать?
Получив в ответ сухой кивок, Делорм сделал знак стоявшим в отдалении святым отцам, приглашенных из ближайшего монастыря иезуитов, где настоятелем был старый знакомый Делорма, назначенный в свое время еще королем Карлом.
- Отец Ансельм, приступайте.
Поймав взгляд Делорма, сухой, но крепкий мужчина лет сорока пяти, с акскетичным бездушным лицом и блеклыми, какими-то выцветшими глазами, откинул монашеский капюшон и, поклонившись его величеству, упругим, как у военного, шагом направился к герцогу Пармскому.
- Сын мой, если вы уже решили все свои земные дела и не имеете более ничего поручить тем, кто представляет господа на земле, позвольте мне проводить вас к месту, где вы сами предстанете перед ним.
Святые отцы расположились полукругом позади плахи и, опустившись на колени, протяжно и заунывно тихими голосами пели молитвы, эхом отдававшиеся под высокими каменными сводами и, казалось, многократно повторявшие святые слова. Нервное напряжение в зале достигло максимального апогея и было слышно, как в висках у каждого глухо колотится кровь.
- Господин герцог, пора... - полковник оказался рядом с Филиппом и на какой-то миг заглянул в его глаза. Спокойно и без малейшего раскаяния. Он и не собирался торжествовать, хладнокровно убирая со своего пути человека, который ему в последнее время сильно мешал.

+3

18

Если бы у Филиппа Пармского спросили, что он чувствует сейчас, опускаясь на колени перед плахой, обхватывая ее руками, склоняя голову… он бы ответил – ничего. И был бы совершенно честен. Но вот по лицу его высочества пробежала легкая тень. Маленький медальон с изображением  святого Филиппа Фракийского, небесного покровителя принца, зацепился за алый бархат. 
Усмехнувшись, Его высочество снял через голову тонкую цепочку – ценность ее была настолько незначительна, что медальон оставили принцу при аресте. Подкупить им было невозможно, да герцог бы и не пытался. Вот и его следующий жест не был жестом подкупа, лишь знаком того, что на этом свете небесное покровительство святого заступника ему уже не нужно, а на том – на том он будет во власти Господа. Ему и судить.

Принц протянул цепочку с медальоном палачу.
- На память о сегодняшнем дне, - пояснил коротко, и положил голову на плаху. – Я готов.
Это редкий дар и редкое проклятие – быть готовым к смерти едва ли не с рождения. Во всяком случае, Филипп не помнил того времени, когда не задумывался бы над этим великим таинством перехода из жизни земной – в жизнь вечную. Не примерял бы его на себя. Не готовился бы мысленно.
Дар – потому что Его высочество шел навстречу смерти как на долгожданное свидание. Без мук, угрызений совести и страхов.  Проклятие – потому что люди, столь любимые смертью, редко позволяют себе жить полной жизнью. Любить, страдать или радоваться. Они словно боятся расплескать силы… Но зато и смерть их становится легендой.

Отредактировано Филипп Пармский (2017-04-23 15:48:10)

+4

19

Для некоторых лишать человека жизни - просто работа. Нельзя сказать, что мэтр Обен при этом не чувствовал ничего. Но не угрызения совести, совсем нет. А скорей некоторую ответственность. Раньше все было еще проще, а сейчас к нему обращались лишь в особых случаях, которые за все время службы он по пальцам мог перечесть. Таких, как сегодняшний, например. Отправляя очередного кандидата к праотцам, он чувствовал в себе некую высшую ответственность, а себя сподвижником господа, помогающего решить обычную бытовую проблему, как легче переправить приговоренного на тот свет. За что в прежние дни и получил соответствующее прозвище.
Но вот герцог Пармский приблизился к покрытой бархатом плахе и опустился перед ней на колени. Вперед вышел Верховный судья и принялся зачитывать приговор.
В это время, со стороны приоткрытого во двор окна, послышался шум. С улицы влетел сизый голубь и, описав над головами присутствующих пару кругов, пытаясь вылететь и не находя выход, с грохотом врезался в стекло и принялся сильно биться о витражи. На равнодушные лики святых брызнула алая кровь.
Читавшие молитвы святые отцы истово закрестились, сочтя это неким предзнаменованием, Верховный Судья сбился, а "Святой Валентин" лишь нахмурился и взял в руки топор. Он не любил, когда его отвлекали. Неизвестно, как бы все дальше случилось, если бы один из гвардейских офицеров, дежуривших у двери, не среагировал быстрее других, раздобыв где-то плащ, сбил им бьющуюся о стекло птицу и выбросил за окно.
По залу прокатился облегченный вздох. Судья вытер рукавом струящийся по лицу пот и принялся дочитывать приговор.
- ... за убийство единокровного брата и своего государя приговаривается к отсечению головы. Подписано: "Мы, Эдуард I, божьей милостью король Камбрии и прочих земель".
Мэтр Обен облегченно вздохнул и собирался поднять топор, но в этом момент герцог снял с себя цепь с медальоном и протянул ему.
- На память о сегодняшнем дне. Я готов.
Старый пират нахмурился и незаметно облизнул пересохшие губы, взял из рук герцога медальон и, кивнув, спрятал в карман.
- Благодарю, ваше высочество. И не беспокойтесь. Ваш дар попал в надежные руки.
Хотя, вряд ли Филиппу Пармскому есть дело до того, что станется с его медальоном после того, как голова его слетит с плеч. Мэтр Обен вздохнул, перекрестился, примерился, выпрямился и поднял топор...
Волосы герцога были коротко острижены и крепкая шея Филиппа была хорошо видна. Обен не собирался медлить, испытывая терпение короля. Его могучие руки были максимально напряжены, а глаз безупречно остер. Остро наточенное лезвие со свистом рухнуло вниз. Коротко хрустнули позвонки и для герцога Пармского в одно мгновение потух свет. Отделившаяся от сильных плеч голова свободно скатилась в корзину, а на алый бархат, заливая плаху, хлынула алая кровь.

+4

20

Столько воспоминаний… Изабелла смотрела на Филиппа, на то, как он преклоняет колени перед плахой, а перед глазами проносились дни, которые они провели рука об руку,  их дети, их радости. Удивительно, как многое может удержать память, спрятать куда-то, а потом обрушить на тебя их все, и каждое будет жалить, потому что других не будет. Последним – завершающим – станет вот это. Ее муж и топор палача над ним. Об этом она будет вспоминать ночами, лежа без сна. А еще – кровь голубя на витражах и стук его тела о стекло, за которым Изабелла наблюдала со страхом и благоговением. Случайность? Знамение? Она не знала...

Короткая заминка не прервала казни. Монахи, сбившиеся было, снова запели – но и святых братьев появление голубя не оставило равнодушными. Теперь их голоса стали мрачными, словно грозовые тучи, в слаженном воспевании Господа прорезался какой-то дьявольский, едва ощутимый диссонанс, но он царапал по нервам, как ржавый гвоздь по стеклу, вызывая дрожь. Хотелось закрыть уши и глаза, чтобы не слышать и не видеть, закричать… Но герцогиня стояла прямо, сцепив руки, глядя на мужа. И никто не смог сказать, что она отвела взгляд или зажмурилась, когда раздался глухой удар.

Тело герцога дернулось, голова упала в корзину, и по залу пронесся вздох. Чего в нем было больше – облегчения или благоговения перед таинством смерти?
Рука принцессы  взлетела к губам, чтобы заглушить вскрик.
Сердце билось болезненно и часто. Изабелла медленно подошла к корзине.  Взяла двумя руками голову герцога – она была тяжелой и смерть еще не исказила ее черты, не согнала красок - и поцеловала в губы, прошептав:
- Прощайте, мой принц.
Показалось ей, или нет, что губы мужа дрогнули в ответ?
Разум Изабеллы окутала спасительная тьма, и вот уже у эшафота лежало два тела, и только слабое дыхание молодой женщины показывало, что она в глубоком обмороке,  а не отправилась вслед за мужем, которого так почитала.

Голубиная кровь стекала по витражам, кровь принца текла по эшафоту, просачивалась сквозь лозу корзины, окрашивая в алый пальцы Изабеллы Пармской. Отныне – вдовы.

+4

21

- Ваше Величество, у меня все готово, палач на месте. Позволите начинать? Почему-то в горле все слова застряли и Эдуард просто коротко кинул. Казнь принца крови была незаурядным мероприятием, даже, если казнь и была не публичной. Просто так толкнуть на плаху герцога и отсечь голову было невозможно. Прокурор зачитывал приговор, монахи пели, палач сжимал топор, а остальные почтительно молчали.  И Эдуард тоже молчал. Он не отрываясь смотрел на Пармского. Даже тогда, когда влетела какая-то птица и принялась отчаянно метаться под потолком, а потом  биться о стекла, король ни на миг не оторвал взгляда от приговоренного к казни. Для Эдуарда в эти минуты все вокруг словно исчезло. Были только он и Филипп. Даже палач был лишь руками, держащими топор.
Вот герцог опустился на колени. Небольшая заминка. Что за заминка? Ах, да, крест? Нет, кажется, какой-то образок или медальон. Эдуард ожидал, что Филипп попросит передать его Изабелле, но нет, вещица перешла во владение палача.
Его величество ловил каждый миг, каждый жест, каждое слово и даже каждый вздох своего дяди.
Взмах топора и треск веток из которых была сплетена корзина, а затем глухой негромкий удар. Шелест ткани и еще более тихий звук соскользнувшего с плахи на пол тела.
Секунды казались часами и в течении всех этих часов Эдуард не сводил взгляда с обезглавленного тела Филиппа. Казнь свершилась. Рука, вонзившая кинжал в тело его отца теперь безвольно лежала на полу и на багровом бархате казалась неестественно белой. Хотя... она же и должна быть такой. Это была мертвая рука мертвого человека. Изабелла пошевелилась первой и подошла к эшафоту. Теперь все могли увидеть отрубленную голову Филиппа. Его величество в том числе. Он и смотрел. Не на то, как Изабелла выражала свою любовь к покойному мужу, а просто смотрел в лицо Филиппу. Смерть, и правда, как говорят, списывает все долги.
Эдуард почувствовал умиротворение. Всей той ненависти больше не было. Своей головой Пармский расплатился и за себя и за свою жену. Эдуард более не считал ее главной виновницей всего. Она была теперь просто несчастной женщиной, потерявшей мужа. И поэтому когда она покачнувшись осела на пол, лишившись сознания, он первым оказался рядом с ней и подхватил на руки. Она была легче пушинки и Эдуард без малейших усилий поднял ее и вынес прочь. К черту всех послов с их играми и письмами! Перед королем распахивали двери и он под взглядами стражи и гвардейцев пронес Изабеллу по коридорам. Отпустил он ее только оказавшись в своей карете. Там он положил бесчувственную женщину на мягкие сидения и сам опустился напротив. Всяких там солей и прочих средств у Эдуарда на было, но он надеялся, что свежий воздух поможет ее высочеству, а там... ну, может коньяк? или вино помогут? Ну, если нет, то во дворце, наверняка, их уже будут ждать лекари. Карета качнулась и выехала из ворот Альканара.

+5

22

Все ушли и в зале воцарилась мертвенная тишина. Делорм проводил взглядом Эдурада, выносившего потерявшую сознание Изабеллу и про себя удовлетворенно кивнул. Его воспитанник был в глубине души вовсе не таким, каким казался окружающему большинству.
Полковник сказал несколько слов послам, забрал их депеши, что должны были быть переданы королю, дождался, пока оставшиеся покинут зал, подошел к гробу последним и какое-то время стоял, вглядываясь в черты спокойного и умиротворенного лица, еще недавно такого живого, а сейчас застывшего, сомкнувшего незрячие глаза и полностью отдавшегося в надежные руки смерти.
Ступай с миром в объятия своего столь горячо любимого бога, ваше высочество Филипп Пармский, при жизни сам создавший себе пьедестал. Пусть ты и был для всех образцом благородства, но я не считаю тебя таковым. Ты так высоко вознес свою честь, что она стала для тебя превыше всего. Твои предки  сражались за честь своих дам, за обиженных вдов и сирот. Ты же сражался за себя самого, за свое оскорбленное эго, принеся свою семью в жертву собственной гордости. Пусть молодежь и считает тебя героем, пусть бог тебя простит, а люди причислят к лику святых, я же считаю, что ты не достоин ни этой женщины, которая была твоей женой, ни своих детей. Ты ничего не сделал для них. Твое сердце никогда не наполняла любовь, оно было пусто для этой жизни, поэтому и я с легким сердцем отправил тебя на смерть. Те, кто собирал для тебя вчера эти цветы, проявили куда больше благородства и человечности, чем их недосягаемый идеал... Прояви ты хоть каплю чувств сам, возможно и я проявил бы их. А сейчас... прощай.
Но слова обращались сейчас к человеку, а действия - к бессмертной душе.
Медленно стянув перчатку с правой руки, отдавая последнюю дань казненному, Делорм взял одну из роз, лежавших в гробу и крепко стиснул стебель в руке, почувствовав, как в ладонь впиваются острые, как иглы, шипы. На словно каменном, смуглом лице не отразилось ни единого движения души и ни малейшего намека на боль, а по ладони потекли крупные капли крови, стекая в гроб.
Медленно разжав руку, полковник опустил розу обратно, укладывая ее ближе к лицу казненного.
- Ashes to ashes and dust to dust...* - произнес он по-английски, перекрестился и быстро вышел.

__________________________________

Прах к праху, пыль к пыли*

+5


Вы здесь » Доминион » Город. Cтолица Камбрии Сантиана. » [17.05.1701 года] Прах к праху