Полоса в подписи
Вверх страницы

Вниз страницы

Доминион

Объявление

Форум не предназначен для лиц, не достигших 18 лет
Сюжет:   Рейтинг игры 18+
Самое начало 18 века. В вымышленной стране Камбрии, стоящей на перекрестке торговых путей, спокойной, богатой, привыкшей к роскоши, происходят трагические события. А как можно назвать убийство короля собственным братом? Да еще и причины убийства настолько позорны, что их боятся обсуждать вслух, и лишь шепчутся по разным углам... Администратор: Немезис - ICQ 709382677

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Доминион » Город. Cтолица Камбрии Сантиана. » [25 мая 1701 года] У вашей смерти привкус яблок


[25 мая 1701 года] У вашей смерти привкус яблок

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

https://www.sunhome.ru/i/wallpapers/115/toska.960x540.jpg

Где: Сантиана, особняк епископа Гессен-Кассельского.
Когда: 25 мая 1701 года, вечер. После эпизода "У чужих грехов длинные тени"

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2017-11-10 13:29:38)

0

2

Когда маркиз покинул Альканар, солнце клонилось к закату.  И если в Нижнем городе закрывались недорогие лавочки, склады и на окна домов навешивались ставни, то Верхний город расцветал особым оживлением. Становилось людно в павильонах-кофейнях, на площади перед фонтаном прогуливались дамы, кавалеры и знаменитые куртизанки обоих полов, разряженные с такой роскошью, что церковники наверняка приходили в негодование, видя такое торжество порока над добродетелью.

И да, кстати о церковниках… Помня свое обещание Филиппу Гессен-Кассельскому, Анже отправился в его особняк, не слишком-то радуясь предстоящему разговору. Но епископ просил навестить его после визита к даме, назвавшейся Стефанией Риальто, и Гастон намеревался сдержать свое слово.
«Надеюсь, Филипп не в настроении для лекций… потому что я точно не в настроении», - мрачно подумал он, выходя из экипажа. Ажурная решетка приоткрылась, чтобы впустить карету гостя и тут же захлопнулась, у стены встали двое мушкетеров в оранжево-золотых камзолах, очень похожих на швейцарцев, еще троих Анже заметил во дворе – любопытно. Епископ чего-то опасается, или же это просто напоминание о том, что он личный посланник Его святейшества в Сантиане? А если так, то кому предназначено это напоминание? Неужели ему?
Гастон усмехнулся, неторопливо следуя за слугой через мощеный двор, оборвав по пути ветку с цветущей яблони. Губ коснулся сладковатый, тихий аромат, который, казалось, можно было почувствовать на вкус, Анже даже не удержался от детского жеста, прикусил белый лепесток, но тот отозвался лишь воспоминанием о ночном дожде и дневной пыли.

Под сводами галереи царила прохлада, и, к удивлению Гастона, его провели не в личные покои хозяина, так хорошо ему известные, а дальше, в маленький парк. Всего несколько шагов по каменной плитке до фонтана, возле которого был накрыт стол.
- Благословите, Ваше преосвященство, - шутливо поклонился Анже, выпрямился, откинув от лица волнистые светлые волосы, проницательно оглядывая епископа, сменившим сегодня светский наряд, столь им любимый, на церковное облачение. Черное одеяние, подпоясанное лиловым, шло молодому герцогу, но это означало, что говорить Гастону предстояло не с другом, а с посланником папы.

+3

3

Епископ сидел в кресле, подставив лицо легкому ветру. Просочившийся сквозь ветви темных кипарисов, набрав запахов от цветов, он был чист и благоуханен. Не верилось, что возле его родового замка все еще лежит снег. Ему писали, что зима выдалась на редкость холодной, затяжной, и в лесу еще кое-где можно наткнуться на не до конца истаявшие сугробы. Филипп попытался вызвать в памяти те леса – мрачные, вековые, торжественные, как колонны в готических соборах, и не смог. Похоже, он уже не принадлежит им, а они не принадлежат ему. Да и, признаться, епископу была куда более по вкусу Сантиана, где даже зима радовала солнцем, а весна и вовсе была прекрасной. «Могла бы быть прекрасной», - поправил он себя. Казни, аресты, а вот теперь – словно всего вышеперечисленного было мало – дочь его святейшества. Уж в мыслях можно называть вещи своими именами.
Тяжелые веки герцога дрогнули, когда он заслышал шаги и небрежное постукивание трости. Ему не надо было поворачиваться, или открывать глаза, чтобы узнать их. Гастон де Сен-Маль, маркиз де Анже… И Филипп высидел эти несколько томительно-долгих мгновений, пока маркиз подходил к устроенному для него ужину у фонтана. И только холеные руки церковника чуть дрогнули, да к щекам прилил жар.

- Я еще не Его преосвященство, маркиз, не наделяйте меня кардинальским титулом, - дружелюбно улыбнулся он, поднявшись навстречу Гастону, когда тот остановился у его кресла. – Пока что кардинальская шляпа бежит от меня, как черт от ладана… Но это хороший урок смирения. Садитесь, Гастон. Сейчас подадут легкий ужин, а потом, если вы решитесь задержаться, можем продолжить в доме. К ночи в саду начинает пахнуть какой-то цветок, никак не могу понять что это, но у меня от него слезятся глаза.
Почти невидимая и неслышимая суета служанок дала Филиппу возможность еще раз обдумать разговор с Гастоном. при этом внутри, под золотым с аметистами крестом, злым комаром зудело раздражение на маркиза. Слишком своеволен. Слишком горд. До сих пор им удавалось избегать сколько-нибудь серьезных разногласий, но, похоже, Стефания Риальто могла стать первым камнем…

Темноволосая служанка (лица он не видел, да и не интересны были ему эти бесчисленные женские лица, все одинаково красивые) разлила вино (в последние дни Филипп мог пить только белое, от красного, что камбрийское, что Бордо, что с сицилийских виноградников становилось дурно) и отошла на несколько шагов. Епископ поднял бокал с золотистым рейнским, взглянул через стекло на закат. Солнце пылало оком дракона. Всевидящим оком.
- Ну, что вы мне расскажете, маркиз? Впрочем, дайте угадаю. Стефания Риальто это Стефания Риальто, собственной персоной, никакого обмана и подделок. У вас это на лице написано. Кстати, пока не подали горячие закуски, можете меня упрекать сколько душе угодно, но потом мы сменим тему. От этой юной особы у меня уже изжога, а она в Сантиане всего несколько дней.
В светлых волосах Анже запутался яблоневый цветок, Филипп мог бы дотянуться и снять его пальцами, но не стал.

Отредактировано Филипп Гессен-Кассельский (2017-11-04 15:39:00)

+2

4

В Сантиане епископ Гессен-Кассельский жил на широкую ногу, в его доме было много слуг, и, разумеется, был среди них и шпион Его Святейшества. Алессандро де Нучче предпочитал никому не доверять, и это было мудро, очень мудро. Тот самый шпион, старый слуга, которому Филипп Гессен-Кассельский доверял свою библиотеку, без труда ввел в дом новую служанку. Работящую, красивую, нов от бедняжка – глухонемую. Хотя, как решил управляющий, это, скорее, достоинство, нежели недостаток… И вот Домна ди Поммо, Госпожа яблок, как ее называл понтифик и те немногие, что были посвящены в тайну этой молодой женщины, стояла всего в нескольких шагах от двух молодых мужчин, не подозревающих о то, что их участь предрешена.

Римлянка стояла неподвижно, как мраморная статуя, сцепив на животе руки с тяжелыми браслетами, и ожидая, когда нужно будет  подать вино или поменять тарелки. Она слушала звучный голос епископа и голос его друга, наблюдала сквозь ресницы за выражением этих лиц, красивых, молодых. Легкая вуаль то взлетала, то опадала, показывая то краешек твердо очерченных губ, то изгиб щеки, зато обнажены были руки служанки, и под тонким шелком угадывалось тело. Молодые невольники были одеты еще смелее, но епископ их не звал, видимо, опасаясь, что они отвлекут его и гостя от беседы. Такие привычки были обычным делом при дворе, но подобрали ли они лицу духовному? Домна ди Поммо в этом сомневалась. Хотя, платили ей не за сомнение. Платили ей за то, что она безупречно-точно выполняла пожелания тех, кто мог себе позволить ее услуги…
Пожелания бывали разные. Долгая смерть и быстрая смерть. Смерь во сне и смерть прямо в разгар бала. Смерть в объятиях любовника. Домна ди Поммо исполняла их с любовью и выдумкой. Донна ди Поммо любила свое дело и любила тех, кого передавала в руки Смерти. Ибо сказано, возлюби ближнего своего, и эта заповедь даже важнее заповеди «не убей», как разъяснил ей еще в детстве Алессандро де Нучче.

Перед ее отъездом из Рима понтифик исповедовал ее и отпустил ей все грехи, а потом они говорили, прогуливаясь по пустым, гулким залам, наполненным позолотой и мрамором и тенями уже усопших.
- Маркиз де Анже должен умереть, дочь моя. Он стал опасен для нас.
- Он умрет, Ваше святейшество.
- Но все должно указать на то, что виновен в этом Филипп Гессен-Кассельский.
Госпожа яблок склонила темноволосую голову. Его святейшество убирал с доски лишние фигуры перед решающей игрой. Его право. Но даже убрать фигуру можно красиво и с пользой.
- Повинуюсь. Какой смерти вы желаете для маркиза де Анже?
Его Святейшество перекрестился, на аскетичном лице – печаль и доброта.
- Пусть мучается недолго, моя девочка. Остальное – на твой вкус. А после того, как т закончишь с маркизом, я попрошу тебя навестить одну молодую даму и передать ей от меня особый привет…

+1

5

Легкомысленный тон епископа коробил Сен-Маля, хотя он и сам частенько к нему прибегал. Легкомыслие – самая привычная маска, самая надежная, а при дворе ты просто обязан быть легкомысленным, если тебе не сорок и ты не министр, но все же сегодня это было неуместно. Гастон едва заметно поморщился от слов Филиппа, как от фальшивой ноты… Этот ужин, этот прием - Монсеньор явно старался дать понять маркизу, что в деле Стефании Риальто уже все решено.
- Упрекать вас, Филипп? А есть ли в этом смысл?
Маркиз взял бокал с вином, отпил глоток. Вино у епископа всегда было превосходным, но это отличалось каким-то особенным привкусом, после второго глотка Анже был уже уверен, что это привкус яблок, едва уловимый, но очень приятный. В другое время он расспросил бы Филиппа о том, откуда этот напиток, что за лоза и можно ли достать его для себя, но тогда разговор неминуемо потерял бы свою серьезность. Впрочем, может быть, этого Филипп и хотел.

- Это действительно Стефания Риальто, Филипп, и девушка безмерно страдает от того, что ее оставили без помощи и поддержки, как и без утешения верой, а она ведь добрая католичка, мой дорогой епископ.
Анже прямо взглянул в темные глаза красавца-герцога, с некоторой, пожалуй, грустью, понимая, что больше они не способны взволновать его, хотя бы потому, что он больше не видел за этой красотой души. В серых же глазах Гастона читался упрек. Гессен-Кассельский столько раз рисковал ради Рима своей головой, но не захотел поступиться и толикой своего спокойствия ради отвергнутой дочери папы. И, похоже, ожидал, что маркиз поступит так же.
Гастон допил свое вино и кивнул служанке – снова наполнить бокал. Послевкусие от благородного напитка было таким же утонченным, как и его вкус.

Маленький фонтан мелодично журчал тремя струями, вытекающими из морской раковины, которую держал в руках пухлый купидон, от воды шла приятная прохлада. Можно было бы бездумно смотреть, как гаснет закат, окрашивая воду алыми бликами, пить вино, говорить о чем-нибудь неважном… о новых любовницах и старых поэтах. Но Анже не мог изменить себя, как аметист  на его пальце не мог поменять свой царственный цвет на зеленый или синий.
- Госпожа Риальто просила у меня совета и я дал ей совет, Филипп. Я посоветовал ей думать о себе и позаботиться о себе… что бы от нее не потребовалось, - голос Гастона был спокоен и невыразителен.
Филипп может сколько угодно прятаться от неприятной правды в своем роскошном особняке, как улитка в раковине, но правда был такова, что низко и жестоко бросать двух молодых женщин на произвол судьбы и а милость врагам Его святейшества, даже не попытавшись им помочь.

+2

6

- Бог мой, Гастон, вы сума сошли? Я не узнаю вас, друг мой, совершенно не узнаю.
Филиппу пришлось поставить бокал, чтобы в порыве негодования не расплескать вино на тонкий шелк сутаны. Полные, чувственные губы, больше подходящие женщине, нежели мужчине, возмущенно подрагивали, но епископ сдерживался, как мог.
Святые небеса, хотел бы он знать, что творится в этой голове, что скрывается за красивым лицом, наиграно-беспечным. И было время, когда он знал. Знал каждое движение души маркизе де Анже, и даже, изредка, мог гордится тем, что сам направлял устремления норовистого Сен-Маля в русло, выгодное его римским друзьям. Когда же все пошло прахом?
И можно ли все вернуть?
Не только ради Рима. Филиппу не хватало дружбы Сен-Маля. И, хотя епископ никогда бы в этом не признался, он хотел снова оказаться в постели маркиза. Но гнев, конечно, в этом не помощник.

Епископ вздохнул, заставляя улечься суматоху мыслей.
- Я понимаю… возможно, госпожа Риальто вызывает в вас рыцарские чувства. Хотя мне казалось, вы избавлены от подобных пережитков прошлого, дорогой мой. Но она почти стала вашей невестой, так вы, наверное, чувствуете себя обязанным ее спасти? Так утешьтесь, ее спасут без вас. Все, что нужно – немного терпения, потому что будут переговоры, будет торг, и Его святейшество не должен проявлять слишком горячее внимание… к товару… Иначе этим воспользуются его враги. За племянницу папы потребуют меньше, чем за его дочь, неужели неясно? А если дамам придется пострадать, так на все воля Господа!
Филипп осенил себя крестным знамением и запил его вином.
В сущности, он почти не солгал, разве что придал туманным словами Рима некую четкость, чтобы удержать маркиза де Анже от необдуманных поступков.
- Обещайте мне, Гастон, - обольстительно улыбнулся епископ, дотянувшись до руки друга, и нежно пожав его пальцы. – Обещайте мне не предпринимать ничего, не посоветовавшись со мной. А еще лучше, забудьте об этом деле. право, мне обидно, что такой приятный вечер, а в последнее время вы не баловали меня такими вечерами, мы проводим в разговорах о госпоже Риальто. Все ее несчастья будут компенсированы, когда она попадет в Рим, в объятия любящего родителя… и очередного любовника. Она отнюдь не святая, эта госпожа Риальто. Как и все мы, впрочем. Как вам, кстати, это вино, маркиз? Я знаю, что вы ценитель.

+2

7

Выбор яда Домина ди Поммо оставила до своей встречи с маркизом де Анже. Ей хотелось самой взглянуть на этого мужчину, вблизи. Узнать, каков он. Составить свое мнение. И тогда его смерть станет не просто уходом в мир иной (все мы там будем), она станет частью некого священнодействия, спектакля, о котором он не будет знать, но будет являться его главным действующим лицом. А Госпожа Яблок будет и вершителем его судьбы и благодарным зрителем.

Епископ и его гость беседовали, сумрак медленно сгущался, стихали запахи дневных цветов, вот-вот в сад польются ночные ароматы, более пряные, более таинственные. Римлянка слушала их беседу, улыбаясь про себя человеческой наивности. И каждый-то мнит, что он может сам вершить свою судьбу и судьбу прочих…  В то время как судьба двух этих молодых, красивых мужчин была предрешена. Один умрет, другого обвинят в его смерти.
Яд, выбранный для маркиза де Анже, был гордостью Домины ди Поммо. Он был долг и труден в приготовлении, часть ингредиентов требовалось доставить с Востока, но оно того стоило. Госпожа Яблок гордилась им, как мать могла бы гордиться красивым и умным сыном – ее утешением и единственной радостью.

Он не просто убивал… Яд, который убивает, можно купить у любого аптекаря и у любой старухи, промышляющей ведьмовством. Аква ди Поммо действовал тонко и изысканно. Как умелая куртизанка. Сначала он снимал с жертвы тяжкий груз забот и переживаний. Тот, кому выпала честь выпить Аква ди Поммо, через какое-то непродолжительное время начинал ощущать легкость и беспечность. Жизнь казалась ему прекрасной, женщины – желанными, все словно загоралось более яркими красками. И тогда следовало дать ему вторую порцию яда, придающего вину едва-заметный привкус яблок, изящный штрих, вроде подписи художника на его полотне…
Маркиз показал ей пустой бокал, и Домна ди Поммо поспешила его наполнить. Вином, пока просто вином. Отметив про себя, что губы белокурого маркиза покраснели, а в глазах появился особый блеск.
Смерти нынче достанется красивый любовник…

+2

8

На мраморный край фонтана села птица с изумрудной шейкой, маленькая, изящная, как безделушка из дамского будуара. Смело оглядела стол черными бусинками глаз, слетела на землю, подбирая крошки, бесстрашно прыгая рядом с туфлей Анже. Маркиз невольно улыбнулся такому бесстрашию…
Отблеск этой улыбки достался и Филиппу, но на пожатие пальцев, такое красноречивое, Гастон не ответил. Епископ был красноречивее Иоанна Златоуста и у соблазнительней святого Себастьяна, но Сен-Маль не чувствовал в себе желания соблазняться… Как и соглашаться с такой горячей просьбой друга. Друга ли? Раньше ему казалось, что Филипп искренне дарил ему свою привязанность, а Рим, заговор, их тревоги и победы – все это лишь теснее плотило их, сейчас же он не был в этом уверен. Отчего-то за нежным взглядом темных глаз Филиппа ему померещился расчет, как у куртизанки, очаровывающей гостя, и просчитывающей, сколько можно взять за свои ласки…

- Не тревожьтесь, Монсеньор, - светло улыбнулся он. – Я не собираюсь брать штурмом Альканар, дабы вызволить прекрасную деву из заточения. Я даже не возьму грех на душу, отправляя на тот свет парочку нечестивцев, имена которых мне назвала наша сиятельная госпожа Риальто. Если ей хочется омочить свой платочек в крови, пусть пустит ее своей рукой, не чужой…
Его бокал снова наполнили, и Гастон, наконец, расстегнул крючки камзола – вечер слишком хорош, чтобы портить его долгими разговорами ни о чем. Вернее, о том, в чем согласия уже не будет.
- Вино превосходно, - кивнул Анже, глядя на торжественную вереницу слуг, несущих высокие шандалы с горящими свечами, тент из лилового шелка… Это было красиво. Все сегодня было особенно красиво, наверное, по сравнению с мрачными ужасами тюрьмы. Красивой ему кажется служанка – молчаливая, загадочная.
- И ужин превосходен, друг мой, хотя, я смотрю, вы не притронулись к угощению, и это изысканное вино вам тоже не угодило.

А он сам, судя по всему, не угодил Его святейшеству. Это, конечно, не слишком умно – восстанавливать против себя понтифика, все же Рим был самым надежным убежищем для Сен-Маля и других заговорщиков на случай бегства. Но, видимо, Анже еще не до конца забыл о том, что такое честь и совесть, пусть даже Филипп презрительно назвал это «рыцарскими чувствами».

+2

9

Слова Анже успокаивали, но вот беда, Филипп нисколько им не верил, слишком хорошо он знал непростой нрав своего упрямого друга. Слова это лишь слова, и Гастон играл ими виртуозно, и епископ чувствовал, что никак не удается ему пробиться сквозь невидимую стену, которой окружил себя маркиз. По какой-то причине Сен-Маль ему больше не доверял, между ними больше не было прежней откровенности…
Епископ откинулся в кресле, спрятав лицо в тень, пока слуги расставляли свечи. Он не мог это так оставить. Потерять доверие Анже одинаково плохо и для него, и для политики Рима. Значит, нужно действовать. Однажды он уже разделил постель с Гастоном, может быть, если сделать это еще раз, то все вернётся на круги своя? Это не такая уж большая жертва… хотя, кого Филипп обманывал? Это не жертва, а его собственное желание. Вот только, насколько Гастон его разделяет?

Филипп окинул маркиза внимательным взглядом. Он хорошо знал это лицо, знал, каким становится взгляд Анже, когда он видит что-то, чего желает. Как меняется его улыбка. К сожалению, ничего обнадеживающего для себя он не заметил, и это тоже болезненно ударило по самолюбию епископа Гессен-Кассельского. Каждый, кто молод и красив, мнит себя незабываемым. Он надеялся мнимым отстранением разжечь азарт Анже и тем самым сильнее привязать его к себе, однако, похоже, добился обратного. Ну, ничего. Потерянные позиции всегда можно завоевать…

- От красного вина у меня на утро болит голова, Анже, - рассмеялся он, умело согнав с лица тени невеселых размышлений. Открыв под столом перстень, епископ выкатил на ладонь маленькую горошину темно-красного цвета. – А вот у вас цветок в волосах, Гастон.
Дотянувшись, Филипп вынул яблоневый цвет из белокурой пряди, бросив незаметно в кубок Анже то, что должно было разжечь в нем страсть. Хотя бы не сегодня. 
- Давайте не будем больше говорить о серьезных вещах. Политика и интриги созданы, чтобы развлекать, а не вгонять в скуку. Давайте выпьем за развлечения Анже, пусть они не заканчиваются, и за удовольствия!
Улыбнувшись, Филипп поднес к губам свой кубок, из-под длинных ресниц наблюдая, как Гастон поступает так же.

+2

10

Спору нет, епископ был очень ловок. Если бы римлянка не следила внимательно за всем, что происходило за столом, она бы наверняка пропустила едва уловимое движение, которым Филипп Гессен-Кассельский бросил что-то в бокал своего гостя. Яд? Нет, вряд ли. На тех, кого хотят отравить, не смотрят с таким вожделением. По бесстрастному лицу господи ди Поммо пробежала тень тревоги. Ее яд требовал точности, а епископ только что подал своему другу что-то, что изменит его действие. Возможно ускорит, возможно, замедлит. Так что же делать ей?
Ответ пришел сам собой: ничего. Приказ Его святейшества должен быть выполнен. В следующем бокале маркиз де Анже получит последнюю порцию яда, а Филипп Гессен-Кассельский будет верить в то, что это он отравил своего друга.
Порошки, разжигающие страсть, опасное оружие, а, скорее всего, епископ решился прибегнуть именно к их помощи. В состав многих входит мышьяк, в малых, конечно, дозах, но и этого бывает достаточно… а потом, придя в себя, счастливый любовник обнаруживает в своей постели труп.
Ждать долго не пришлось. Маркиз де Анже, видимо, чувствовал сильную жажду, и римлянка с низким поклоном поднесла ему вторую порцию отравы.
Покойся с миром, месье де Сен-Маль. Ты еще не знаешь о том, что мертв, но ты уже мертв. Смерть уже стоит за твоим плечом, терпеливо ждет, а может быть, и нетерпеливо.
В гибели молодых, сильных, красивых лицом и телом есть свое очарование. Они как лучшие цветы, еще не тронутые старостью и болезнями и Госпожа Яблок охотно помогала Смерти собирать их для ее алтаря.

+2

11

Будь Анже немного наивнее, он бы, возможно, и не заметил авансов Филиппа. Этих взглядов, прикосновений, намеков. Намеки были осторожны, но, скорее всего, красавцу-епископу было внове соблазнять мужчину. Приснопамятному Анжело Боско, наверное, было достаточно одного взгляда епископа, чтобы сбросить с себя одежду и встать на четвереньки. А тут…  «Цветок в волосах».
- За удовольствия, Филипп. На наш век их хватит, я уверен. Как и политики. Но ты прав, это нужно чередовать, а не смешивать.
Гастон допил залпом вино и протянул кубок служанке, спрашивая себя, а нужно ли ему это? Нет, все его желания были при нем, в монахи Сен-Маль записываться не спешил, к тому же вино сегодня действовало на него чуть иначе, чем обычно. Пьянило сильнее, хотя и это не совсем верно. Это как будто бы все его чувства вдруг обострились…

Жасмином и яблоками пахло от служанки, жасмином от волос и яблоками от горячего пульса на запястьях. От фонтана расходились волны прохлады, и Анже мог поклясться, что видит их цвет – темно-синий, как лепестки ириса. Грани хрустального бокала под пальцами рассказывали какую-то свою историю на прозрачном языке, недоступном обычному слуху. Пошевелился волк на его плече, на этот раз окатив не болью, а жаром, стекающим по позвоночнику, вниз, медленными тяжелыми каплями, полными потаенных темных желаний.
И только Филипп парил неподалеку сумрачной тенью. От него тянуло холодом и тленом, как от церковного алтаря, как от венка сухих роз, и еще немного – ладаном.
Нет, Гастон его не желал.
Не его.

Филипп что-то говорил, Гастон рассеяно слушал, прислушиваясь к иному, к тому, что внутри…
Головная боль, начавшаяся слабым покалыванием в виске, внезапно набрала силу, став почти невыносимой. А вместе с ней появилась гадкая тошнота. Возможно, вино все же было не таким прекрасным, как ему показалось.
- Прошу прощения, друг мой, но мне немного нехорошо. Пожалуй, мне следует отправиться домой, и как следует выспаться.
Маркиз поднялся, и туман в голове чуточку рассеялся, хотя заплатить за это пришлось новым приступом боли. Как будто в висок вонзили раскаленную иглу. А потом и в живот.
Что за дьявол?
Гастон кивнул слуге, тот поспешил отдать распоряжения об экипаже.
- Жаль, что наш вечер придется прервать, но, может быть, это к лучшему. У нас будет причина встретиться еще раз.

+3

12

Здесь, у фонтана, в саду, свечи горели иначе, чем в пышных покоях особняка. Свободнее как-то, ярче. Сильнее. Огонь как будто плясал в воздухе, льнул к светлым волосам Анже, и те казались золотыми. Льнул к серому шелку его камзола, и тот как будто таял в сумраке, и Филипп уже мог представить себе, как это будет, когда Гастон его снимет. А это будет. Он выпил винос  тем, что ему подмешал радушный хозяин.
Епископ еще никогда не пользовался подобными средствами, и в глубине души полагал их бесчестными. Во всяком случае, до сегодняшнего дня. Сегодня он признал старую истину – в любви и на войне все средства хороши. Если благодаря маленькой хитрости Анже попадет в его постель и станет более послушным в том, что касается дел Его святейшества – то к чему колебания?

И Филипп, нарочито-лениво выбирая из серебряного блюда засахаренный миндаль, следил за своим другом, стараясь поймать то мгновение, когда зелье начнет действовать. И растерялся, когда Гастон выразил желание уехать.
- Нехорошо? Но тогда вам лучше остаться у меня, маркиз, - предложил он, не слишком пока еще встревоженный. – Во всяком случае, я вас провожу до экипажа.
Встав, епископ взял Анже под руку, внимательно взглянул в раскрасневшееся лицо.
- Что за ребячество, Гастон, ехать сейчас куда-то, - тихо добавил он, когда они вошли в тишину особняка. Слуг не было. Вернее, слуги в доме герцога умели сливаться с темнотой.
- Останьтесь со мной.
Рука герцога ласковой скользнула по груди Анже, чувствуя частое биение сердца. Филипп счел это знаком, что зелье начало действовать.
В темноте было гораздо легче решиться на то, на что хотелось решиться, и епископ одним гибким движением прижался к Сен-Малю, целуя его в губы.
Губы у Гастона хранили привкус вина, который он пил, да и сами были как вино, и Филипп Гессен-Кассельский вздрогнул от предвкушения. Благо его Святейшества, дела Рима были забыты. По крайней мере, до утра.

Отредактировано Филипп Гессен-Кассельский (2017-11-09 12:02:29)

0

13

Несколько шагов по дорожке – и в голове Сен-Маля немного прояснилось, и даже боль, кажется, отступила. Не совсем, но в достаточной степени, чтобы принять решение ехать не домой, а во дворец. Он еще успеет переодеться в своих комнатах и явиться к королю, на вечерний прием в его покоях. А если ему вдруг опять станет нехорошо – во дворце есть лекари. Завидное здоровье Гастона как-то до сего дня не подводило его, а если на дуэлях случалось получить рану, то и оправлялся он от них с завидной быстротой. Даже художества Делорма, будь он проклят, охотно зарубцевались, тревожа только изнутри, и непонятно было, то ли рассечённая плоть не хотела выздоравливать, то ли душа.
- Вы же знаете, Филипп, мою слабость – не важно, где я провел ночь, засыпать предпочитаю в собственной постели, - улыбнулся Гастон в ответ на уговоры друга.
Что-то в этих уговорах было… что-то более личное, нежели просто предложение друга разделить с ним кров, как будто Гессен-Кассельский предлагал Анже разделить с ним и постель, со всеми вытекающими последствиями.
Гастон, не обделенный живым воображением, даже успел представить себе и альков Филиппа, ему уже знакомый, и самого Филиппа в качестве любовника, и признаться, что эта картина его не привлекает сегодня… ни с какой стороны.

А потом они оказались под круглым куполом небольшой залы, расписанной итальянским художником соцветиями белых и алых роз, такими чувственными, будто они несли в себе всю тайну первородного греха вместо приснопамятного яблока.
И епископ поцеловал его, так откровенно, что Гастон благословил про себя темноту. Вряд ли их дружба продержалась бы еще хоть день, если бы Филипп разглядел выражение его лица.
- Друг мой, - мягко отстранил он епископа. – Давайте не будем делать то, о чем завтра вы пожалеете. Я не хочу быть причиной вашего неудовольствия. Больше всего я ценю вас и вашу дружбу, Филипп, пусть все так и останется.
И, чтобы как-то сгладить неизбежную резкость этих слов, Гастон обнял молодого герцога за плечи, запечатлев на его виске целомудренный поцелуй. Шелк сутаны поблескивал, словно шкура змеи… Длинные волосы Филиппа извивались, как живые, под щекой Анже…  Странно нынче на него действует вино.

- Экипаж господина маркиза подан, - глухим эхом прокатилось по парадным покоям особняка, и Гастон, поклонившись епископу, вышел в зарождающуюся ночь, сел в экипаж, приказав везти его во дворец. И, стоило карете отъехать от дома Филиппа, как на маркиза навалилась дурнота и боль, от которой он согнулся пополам и застонал.
Если бы он ужинал не у Филиппа, а, скажем, в покоях короля, то подумал бы о яде. Но подозревать епископа в такой низости?..
Когда карета остановилась и слуги поспешили открыть дверцу и опустить подножку, маркиз почти не мог шевелиться. Даже неяркий свет фонарей, освещавших парадное крыльцо дворца, казался его глазам слишком ярким и слишком резким. Лица, силуэты, все казалось частью какого-то фантасмагоричного танца, а острая боль, прошивающая тело Анже изнутри, начинающаяся в желудке и оканчивающаяся в голове – музыкой. Аккорд боли – и он видит испуганное лицо слуги. Второй аккорд – и различает лицо герцога Боргезе.
- Лекаря, - хрипло приказывает он.
И, кажется, этот приказ забирает у него последние силы.

+2

14

В последнее время на голову герцога сыпались одни сплошные трупы. Куда бы он не пошел. Боргезе уж стал думать, что это такое проклятие на него свалилось за все его дела. Вот и королевский дворец стал одним из таких мест. И надо бы так случиться, что в этот раз из собственной кареты на него, именно выпал, маркиз де Сен-Маль. Еще чуть-чуть и Сен-Маль превратился бы в настоящий труп... Но если уж Господь и посылает ему искупление и покаяние, то нет причин, почему он не должен его принимать.
Не доверяя никаким врачам, Джулиано проследил, чтобы Гастона перенесли к нему, скинул свое парчовое одеяние и оделся в простой балахон. Слуги принесли таз и он тут же принялся за дело.
Борьба за жизнь шла около семи часов. Наконец, Боргезе опустошенно упал в кресло и протянул руку за бокалом вина. Старый слуга поторопился его налить. Старый герцог посмотрел на бокал, затем на огонь в камине, а после на бледного, как смерть, маркиза.
- Да, Бертран... Такой совершеннейший яд, какой всыпали в еду этому молодому человеку, я видел лишь однажды, на своей родине, в Риме. Но почему он не подействовал сразу?
Боргезе медленно выпил вино, поставил бокал на стол и в раздумьях подошел к тазу, в котором плавали остатки пищи, что вкушал господин де Сен-Маль. Подумав, зачерпнул небольшую серебряную чашку, поставил на огонь. Покопался в столе, достал пилюли, приготовленные им самим и бросил одну из них в дымящуюся чашку. Нахмурил брови, подождал и вдруг вскрикнул радостно. Он получил, что хотел.
Наконец, Боргезе с победоносным видом отвернулся от своей горелки и подошел к Гастону, тот приходил в себя.
- Господин де Сен-Маль? Молчите, молчите... Вам нельзя говорить. Придется дня два побыть в моих покоях, мой друг.
Бертран? Пойди сообщи слугам маркиза, чтоб лучше смотрели за едой, которую ему подают. И пришли кого-нибудь из моих слуг проследить за господином де Анже.
Старый слуга ушел.

Боргезе долго вздыхал, но подумав, что лучше всего будет подстраховаться и предупредить кого-надо. Решив это, он отправился, как был, только накинул теплый, на меху, плащ, к карете.
Покряхтывая, пугая этим пажа, сел в нее сам, но только сел и кряхтенья как не бывало. Из занавески послышался густой и твердый голос
- К полковнику Делорму...

+3

15

Он слышал голоса. Нет, не голоса ангелов или бесов, явившихся по его душу, а голоса человеческие, один даже был ему хорошо знаком и принадлежал герцогу Джулиано. Когда тот вставил ему в рот воронку и влил кувшин воды, Анже подумал было, что тот пытает его в отместку за похищение Боско, но потом вспомнил, как ему стало дурно в карете...
В подставленный таз его выворачивало долго. Вином, и всем, что он съел у Филиппа, а потом водой и желчью. В голове полыхало болью, такой невыносимой, что маркиз не мог удержать стоны. Боль эта давила на глаза, терзала мозг, вгрызалась в виски, как зверь, сжирающий изнутри.
- Что со мной? - прошептал он, так тихо, что, наверное, его даже не услышали.
Но это было и не важно, ответ был дан. И лучше бы Анже его не слышал.
Яд. Его отравили, нынче вечером, а значит, за ужином у Филиппа.
Филипп не пил красное вино, только белое...
Филипп почти ничего не ел.
Филипп хотел, чтобы он остался на ночь. Только ли для того, чтобы закончить вечер в постели, или чтобы дать Гастону умереть?

Думать об этом Анже не мог, был слишком слаб. Но мысль эта засела в голове ядовитой занозой, и напоминала о себе время от времени. От нее не отмахнешься так просто....
Сколько прошло времени, маркиз не знал, но, очевидно, достаточно. Несколько раз ему промывали желудок, пускали кровь, заставляли глотать зелья со странными запахами и вкусами, маркиз не сопротивлялся, не было сил. К тому же, умирать вот так, со следами рвоты на одежде, с посеревшим лицом, со сведенным судорогой телом ему не хотелось. Слишком он был молод, слишком любил жизнь, чтобы принять смерть в любом ее виде. До этого тоже нужно дожить... Или не дожить. Кому как повезет.
Наконец его оставили в покое. Слуги сняли с него одежду, обтерли тело влажным полотенцем и перенесли в постель.
- Герцог... - тихо позвал он деловито ворчащего Джулиано Боргезе. - Я ваш должник. Спасибо.
И запах лаванды, исходивший от льняных наволочек, окутал Анже, мягко зовя за собой. На этот раз, просто в сон. В тот долгий и крепкий сон, после которого наступает исцеление.

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2017-11-10 15:06:51)

+2

16

Анже ушел, а епископ так и остался стоять, под куполом и нарисованными на нем розами. Розы были прекрасны, но, как бы они ни радовали глаз бархатистой мягкостью лепестков, невозможно было до них дотронуться и почувствовать их запах. Гастон был так близко, что Филипп уже почувствовал сладость победы – но ушел, и герцогу даже не с кого было потребовать ответа за случившееся. Кольцо и его содержимое он приобрел еще в Риме. Его, как видно, обманули, а он, понадеявшись на зелье, которое обещало ему власть над переменчивым, упрямым маркизом д’Анже, совершил ошибку… Глупость. Неосторожность. Это можно было назвать как угодно, но теперь они с Сен-Малем еще дальше друг от друга, нежели в то утро, когда Филипп проснулся и вспомнил, что случилось ночью. Как далеко он зашел и как далеко позволил зайти Анже, став его любовником.
На какое-то мгновение Филипп испытал сильнейшее искушение разбить что-нибудь. Сломать. Сорвать зло на слугах или на вещах. Потом – уехать. Уехать прочь из Камбрии. Наверняка ему найдется другая служба, а тут для него уже все кончено.
Филипп сжал ладонью тяжелое распятье с аметистами, висящее на груди, так, что острые концы его вонзились в ладонь.
Нет. Он не будет убегать. Во всяком случае, не так поспешно. Он даже не будет докладывать святому престолу о неблагонадежности Анже. Лишь намекнет на то, что маркиза следует отдалить от важных дел.
А там будет видно.

+3

17

Вечер обрывается, как струна под слишком грубым смычком, и Домна ди Поммо слышит, как в воздухе дрожит последняя нота, пронзительная и высокая. В ней сожаление и обманутые надежды. Слуги начинают торопливо убирать со стола, и римлянка – как все, уносит остатки блюд на кухню, а там уже судачат про герцога и маркиза, добавляя к их встрече такие подробности, которых и быть не могло, но немая служанка, разумеется, молчит…
- Наш епископ его как прижал к стенке на прощание! Прямо – ух!
- Лобызались, поди?
- А то! Прям как в последний раз!
- Врешь!
- Вот как бог свят, чтоб  мне провалиться!
- А чего тогда Монсеньор злой, как черт?
- Нуууу…

При мысли о маркизе отравительница испытывает сильнейшее сожаление – Филипп Гессен-Кассельский все испортил, и теперь  Гастон де Сен-Маль умрет, но умрет в мучениях, а Домне хотелось, чтобы в гробу его лицо было так же прекрасно и спокойно, как нынче в саду. Но и епископу не удалось осуществить задуманное. Возможно, в этом есть своя справедливость?
Пока Монсеньор молился, госпожа ди Поммо, не скрываясь, прошла в его опочивальню – такую же просторную и помпезную, как кафедральный собор. К кровати вели три ступени, балдахин венчали плюмажи из перьев. Ей было приказано перестелить постель. Управляющий, трепеща перед дурным настроением епископа, спешно готовил ему юношу и девушку. Римлянка оценила белокурые кудри наложника, хотя, конечно, вряд ли они смогут отвлечь епископа от воспоминаний о маркизе.
- Стоять тихо, глаз не поднимать, - напутствовал управляющий.
Но это не ее дело. Ее дело проскользнуть в гардеробную и  спрятать там маленький серебряный флакон, уже пустой. Те, кто придут спрашивать с  епископа за смерть маркиза, наверняка решат обыскать его личные покои. Флакон этот, если на него наткнутся, послужит еще одним свидетельством вины герцога.
Вот и все. Ее дел сделано, но, пожалуй, она задержится в этом доме, чтобы лично проследить за финалом трагедии, свершившейся по воле Его святейшества. Вот так бывает, когда союзники начинают думать о личной выгоде, а не о том деле, ради которого они живут и дышат. Тогда союзники превращаются во врагов. А врагов убивают. Тайно или явно – тут уж кому что.

+3


Вы здесь » Доминион » Город. Cтолица Камбрии Сантиана. » [25 мая 1701 года] У вашей смерти привкус яблок