Полоса в подписи
Вверх страницы

Вниз страницы

Доминион

Объявление

Форум не предназначен для лиц, не достигших 18 лет
Сюжет:   Рейтинг игры 18+
Самое начало 18 века. В вымышленной стране Камбрии, стоящей на перекрестке торговых путей, спокойной, богатой, привыкшей к роскоши, происходят трагические события. А как можно назвать убийство короля собственным братом? Да еще и причины убийства настолько позорны, что их боятся обсуждать вслух, и лишь шепчутся по разным углам... Администратор: Немезис - ICQ 709382677

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Доминион » Личные кабинеты персонажей » Истина на кончике пера


Истина на кончике пера

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

https://5bucks.ru/wp-content/uploads/2017/06/pero.jpg

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2017-10-02 20:45:14)

+1

2

В удивительное время мы живем. Верим в Дьявола, но не верим в Бога, ничуть не смущаясь нелогичностью сего. Мы не верим в короля, но верим в королевскую власть, коль скоро она поддерживается такими столпами, как тайная полиция и армия. А главное – мы не хотим ничего менять. Да и зачем? Наши пороки и добродетели строго ранжированы. Все допустимо, если ты знатен и богат. Не допустима только искренность. Более того, она опасна. Мы отворачиваемся от нее и подносим к лицу надушенные платки. Истина плохо пахнет. Добродетель смердит.
Иногда я думаю, что должно произойти, чтобы этот театр марионеток перестал дергаться под раз и навсегда заведенную музыку? Убийство короля? Мы это пережили? Мятежи – кого этим удивишь? Пустота во всем и мы пусты.

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2016-12-26 19:48:18)

+2

3

Исчезнувшей любви

Уж если ты любил, то только не меня,
Ласкал недолго, гнал, когда наскучив,
Я слишком много требовал, любя,
Признаниями тебя измучив

Отталкивал. Увы, бывает так.
Не любишь – друг,
А любишь – худший враг.

+2

4

Я не верю в то, что называют «честью». Я не верю в то, что нам дан некий свод законов, которым мы обязаны подчиняться, даже если они идут вразрез с нашими желаниями, самой нашей сутью. Если бы я в нее верил, мне пришлось бы отказаться от многого, что составляет удовольствия моей бесполезной жизни. Или не отказаться, а это уже было бы лицемерием и слабоволием, а их я презираю. Уж если ты вместилище пороков, то носи их, как красивые женщины носят свои драгоценности, а солдаты шрам от битв – с гордостью и напоказ. «Честь» нынче лишь красивое слово, пустой звук, за которым больше ничего не стоит. Она умерла сто лет назад, а может быть, двести, и сколько скелет не наряжай в шелка, не окропляй благовониями, он останется скелетом, не так ли? Не обретет дух и плоть. Так зачем притворятся? Я верю в предательство. В корысть. В трусость. Я в них верю, потому что я их вижу каждый день, вот они как раз живы и здравствуют.
Но мне с ними не по пути. Так и живу, смеясь над мертвыми, презирая живых, окунаясь в такие глубины, откуда никто не возвращается незапятнанным. Ищу доказательства того, что бог есть, но не нахожу их. Жду, что однажды, возле меня возгорится ослепительное сияние, и некто, белее лилий галилейских скажет – иди за мной, и я пойду.
Но пока что возле меня все ощутимее жар преисподней.

+2

5

Нет ничего страшнее наших желаний, нет ничего опаснее. Я не о тех желаниях, что легко возникают и легко удовлетворяются, не вызывая даже легкого угрызения совести, в лучшем случае – лицемерный вздох о собственной слабости и полное ее оправдание. Я об иных желаниях, тех, что спрятаны глубоко в наших душах, так глубоко, что ты сами о них не догадываемся. Но наступает день, они выходят из тьмы, и ты с растерянностью и страхом смотришь на них… и узнаешь себя. И не дано будет даже обычного утешения «я не ведал что творил», «я не хотел». Хотел. Желал.
От них, этих желаний, не уйти, не сбежать. Разве что, по примеру святых, отсечь себе руку и вырвать глаз, соблазняющий тебя. Хотя, неправда это. Не глаза нас соблазняют, и даже демоны тут не причем. Все мы, мы сами.
Единственное, что утешает меня - ты можешь быть сколь угодно чист или грешен, этим змеям все равно. В чистоту  я не верю, но иногда мне страшно закрыть глаза. Я чувствую, что из темноты змеи выползают наружу, и пока еще есть силы бороться, и решимость есть. Но как скоро она иссякнет? А она иссякнет.

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2016-12-29 20:04:48)

+1

6

Рукой затянутой в перчатку, ты гасишь день.
Я прихожу, я нем, беззвучен, я только тень.
Рука, затянутая в перчатку умеет ждать.
И, сколько бы я ни клялся – приду опять.

Багряный отблеск, кровавый отблеск на простыне,
В чем право силы, в чем грех быть слабым – судить не мне.
Рука, затянутая в перчатку, сжимает плеть.
И если падать в глубины ада, как не сгореть?

Все глуше звуки, все глубже тени, темнее ночь.
С усмешкой дьявол подслушал крики, унес их прочь…

+1

7

Распалась ночь, как плод гаранта.
              Стекает сок
На ваши губы, и ядом, рядом,
              Он вас обжег.
Распалась ночь, с гранатом спорить
              мне не  с руки,
Но зёрна всё же блестят на коже.
               Узлы крепки.
Крепки те узы, что против воли
                Связали вновь.
Забудь про совесть, забудь про душу,
                 Гранат – как кровь.

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2017-02-01 21:18:40)

+2

8

Камо грядеши, мой неизбывный враг,
По ком из нас зазвонит завтра колокол?
И если все просто, и грубо, и понятно так,
То откуда бы взяться этому голоду
по твоему взгляду. Ты идешь рядом, как тень,
Я ускоряю шаг, я смогу, я выдержу.
А на каменных химерах, смеясь, угасает день.

Знаешь, стоит мне уснуть, ты снишься мне убитым.
Поэтому я больше не сплю. Читаю молитвы.

+2

9

Я люблю ночь за тишину и темноту. Люди – как светляки – сначала портят ее своим суматошным присутствием, но потом сонно гаснут. Гаснут фонари, гаснут свечи. Если где-то и вспыхнет огонь, то воровато, украдкой, и тут же будет скрыт полой плаща
Мне нравится открывать окно и чувствовать, как темнота заползает в комнату. Сначала ждет на подоконнике, терпеливо ожидая, когда погаснут угли в камине. Потом располагается по-хозяйски на соседней подушке. Темноту можно слышать, чувствовать всей кожей, ее можно вдыхать всей грудью.
А еще в темноте нет стыда. Нет лицемерия. Нет лукавства даже перед собой, и в этом ее благословение.
В этой темноте я – никто. У меня нет имен, нет лица, нет прошлого и будущего. Есть только правда обо мне, обнаженная, жестокая правда, и я уже научился ее принимать, она больше не режет мне пальцы, только обжигает. Я даже могу произнести имя, но слово произнесенное есть ложь, поэтому молчу.

- Доброе утро, господин маркиз.
Сквозь занавеси кровати пробивается солнце и шум дня. Помедлив немного, я встаю, готовый жить, носить маски и нести истину, любить и ненавидеть. До следующей ночи. К счастью, всегда будет следующая ночь.

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2017-03-05 18:19:26)

+1

10

Я отдан пустоте, если тебя нет. Я в ней распят.
Вместо тебя пустота вбивает гвозди, ее тишину я слышу, как громовой раскат.
Меня лихорадит, как паруса при зюйд-осте.
Но тебя нет, и это мой шторм.
Пустота ломает фок-мачту. На самом деле, чью-то мечту.
Не мою, конечно. Но если выживу, как удачу это зачту.
Тебя нет, и это мой шторм.
И вот я без весел, вопросов, брошен на остров,
А там уж – как хочешь. Без тебя день – лишь беспомощный  остов.
Ну а много дней – словно кладбище островов.

Потом ты придешь, и снова начнется битва. Но даже в битве можно найти обитель.

+1

11

Карты ложатся на стол, свечи и кружево воска.
- Садись, расскажи, как у тебя дела?
Знаешь, дорогу забыть было не так уж просто,
Только дорога сама сюда привела.

Ставки растут. Полночь и вечно темно за окном.
- Что-то ты бледен, сядь ближе к огню.
Случайный прохожий увидит разрушенный дом…
Я же эту картину прочь от себя гоню.

Проигрыш. Ключа поворот и время платить по счетам.
- Знаешь, без тебя в аду было скучно.
«Нечего ночью бродить по проклятым этим местам», -
скажут на утро. – «Бедняга, совсем уж измучен».

Будут жалеть. Прятать бумагу и перья. Опять налетят врачи.
- Пора бы уже и забыть, - шепот ловлю за спиной.
Только эту болезнь лечи не лечи,
Когда-нибудь я снова найду дорогу к тебе. К нам. Домой.

+1

12

На мягких, звериных  лапах к ночи крадется день, а свеча догорает.
Я не кажусь убитым, но от меня остается  лишь тень.  И тень эта знает, зачем мне нужны эти битвы, знает, как тяжело не пополнить собою ряды тех, кто рад упокоиться.  Пусть безымянно, но с вечною славой среди чужих могил. В чем ты виноват? В том, что мне свет не мил. В чем я виноват? В том, что не могу успокоиться.
И не страшнее силы, чем твоего: «я желаю».
И моего «не желаю» нет прочнее щита.
И в этом безумии что так красиво звенит и страдает, кто-то сейчас погибает. Может, ночная птица. А может быть, чья-то мечта.

+1

13

Ты – все, что мне нужно. Ты – все, что пройдет по мне, и все, что уйдет за мной. Лесным пожаром, ураганом, туманных дождей пеленой. Правдой и неправдой. В этой жизни и в той.
И тут хоть вой, хоть пой, а никогда мне не сбежать от искушения остаться с тобой – собой.

Об эти скулы можно порезаться, этот взгляд способен и задушить. Я  стою на коленях и в  горсти  приношу тебе осколки своей души. Делай с нею что хочешь…

Я взглядом выпью твой взгляд, мой ненавистный, мой неразлучный враг.
Я бы хотел изъять темноту со дна души твоей. Вычерпать, выскрести.  Но сколько ее не спасай, она лишь станет черней, и я вместе с ней. 
А в одного мне это не вынести.

+1

14

Я хочу уйти с тобой, стать таким как ты –
Леденящий кровь образец совершенств.
Но на краю эшафота, там, где гаснут мечты,
Ты возвысишься в раю, а я сорвусь  вниз.

Ты останешься в раю, там, где радость и свет.
Твою святость утвердит топор палача.
Я же рад был принести  тебе любой обет,
Но оскалилась жестоко волчья морда с плеча.

Лепестками красных роз твой усеян путь.
Лепестками красных роз мой засеян страх.
Но меня теперь любой сумеет  оттолкнуть
А тебе упрека нет в любящих сердцах.

Лепестками красных роз…
Я сорвусь вниз…
Страха нет.

+1

15

Опять бессонница присела на постель,
а значит ночь – не больше, чем отрава.
Сочатся медленно часы. Опять метель
из мыслей о тебе. Но право –
Ей все равно
И все равно луне.

А у моей тоски – jus primae noctis
И если ты захочешь
прийти во сне,
То знай – я очень жду.

И может мне когда-нибудь удастся
Хоть снами обмануть в тебе нужду.

Рассвет придет, неумолимо-точен,
Но у моей тоски – jus primae noctis.

0

16

Благодарю за истинность… всего.  Минут, секунд, и самого дыханья, которое никак не может в такт, срывается мерцанием…  Staccato. Отрезанный – и верно, но не от тебя, а от всего, что есть не ты. И это главное, наверное, для тех, кто видит мир из пустоты. Она так томно нежится в подушках, покуда ты раскладываешь души, одних – на волю, этих – в кандалы. Благодарю за истинность… себя. И тут, какие б не просились рифмы, давайте дружно вознесем молитвы за невозможность позабыть тебя.

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2017-06-20 19:40:26)

0

17

Я не люблю вечера. Наверное, они это чувствуют и мстят мне, приходя под окна, неторопливо, с ленцой расстилая свой плащ на кустах жасмина, подмигивая первыми бледными звездами… И месяц – косой улыбкой безумца.
Я принужденно улыбаюсь ему в ответ.
Вечера – это всегда мысли о тебе, набирающие силу, вместе с темнотой.  Можно уйти от них в яркое сияние свечей, громкий смех, вино, в игру – чем выше ставки, тем лучше, это словно выкуп… Кому? За что? Можно превращать день в ночь, а ночь в день… Но мысли о тебе не исчезнут. Им торопиться некуда. Да и к тому же, чем сильнее я им противлюсь, тем больше у них власти.
Наверное, поэтому сегодня я встречаю вечер распахнутыми окнами и тишиной, приглашая его войти. Он больше не будет вычерчивать на стекле костлявым пальцем старого бука имя, которое я и хочу, и боюсь произнести вслух. Сегодня он прокрадется в спальню волком, туманом, криком птицы. Коснется моего лица…
Потом будет глухая полночь и ее горячечные сны.
А потом рассвет. К счастью, всегда наступает рассвет, даже если мы так безумны, то ждем вечной полночи.

0

18

Я вовсе не такой хороший сын Церкви, как надо бы, но раньше я любил утренние воскресные проповеди, пусть даже для этого приходилось вставать раньше, чем я привык. Пусть даже после часа коленопреклоненной молитвы колени начинали болеть. Все равно, утренний свет, струящийся в высокие венецианские окна церкви святой Анны, холодный запах ладана, полированное дерево скамьи и мерная латынь… Проповедь я всегда слушал рассеяно, к счастью, священник, обычно стремящийся поразить прихожан своим красноречием, не ждал от нас вопросов, ему вполне хватало тех, что он сам себе задавал. И сам же на них отвечал.
Сегодня все было иначе. Если бы я был более суеверным, или более впечатлительным, до решил бы, пожалуй, что дело в волке, который поселился у меня на спине.
Подарок от Пауля Делорма. Память о ночи на его подушках, потом в цепях… как будто я мог забыть.
Сегодня я вошел в церковь вместе со всеми – аристократический квартал, расположившийся у старого канала, любил иногда продемонстрировать свою набожность. Ходить по воскресеньям в церковь так же прилично, как собирать друзей на суаре по средам, а в пятницу спешить засвидетельствовать свое почтение Его величеству на большом приеме. Богу – Богово, Кесарю – Кесарево…

Отец Жозеф был горд, как отец в день свадьбы единственной дочери – в церкви только что закончили роспись левого придела. Пока что она была скрыта от нас белой холщовой занавесью.
- Дети мои, - прочувствованно начал он, прежде чем приступить к молитве и проповеди. – Сегодня воистину примечательный день. Силою наших молитв, пожертвований и таланта итальянского мастера, маэстро Агостино, наша церковь обрела чудесное украшение!
Белая занавесь упала, и на стене церкви заиграла чистыми и сильными красками фреска.
- Борьба Ангела с Дьяволом!
Я повернулся, готовый выражать вежливое восхищение. Луч солнца проник в окно, отразился от позолоты, которой щедро были покрыты крылья ангела, и тонкой иглой вонзился мне в глаза, проникая глубже, вгрызаясь в мозг. Я тихо вскрикнул, но, к счастью, те кто слышал – решили что я так впечатлен открывшейся картиной.
- Прекрасно, не правда ли? – благоговейно выдохнул отец Жозеф.

Да, наверное, это было прекрасно.
По какому-то капризу художник отступил от канона, и Дьявол не лежал у ног Ангела, они стояли на коленях, на грозовом облаке, лицом к лицу, сплетаясь в объятиях, как античные борцы, и если Ангел смотрел на своего вечного врага, то Дьявол глядел на нас. На меня. У него было человеческое лицо, а не звериная морда с рогами, у него был резкий очерк губ – насмешливый, ироничный. И я готов был поклясться, что я знаю этот взгляд и эту улыбку. Это был, конечно, сущий бред, просто совпадение, как и то, что Ангел был светловолос – Ангелам положено быть светловолосыми и светлоглазыми, видимо на небесах есть свои предпочтения, и кто их за это осудит?

Отец Жозеф подошел к алтарю, и началась литургия. Зашелестели страницы молитвенников. Запер хор наверху. Но все было не так, хотя, не так только для меня. Чистые голоса дрожали в воздухе какими-то новыми нотами, тягучими, опьяняющими. К запаху ладана незаметно, исподволь, примешался аромат чего-то еще… такой запах был у зелья, которое я пил у полковника, вечером, после сбора роз.
- Дети мои! Почувствуете на своем плече руку Ангела, который защищает вас и ведет, Ангела, поразившего и победившего Зло…
И я почувствовал. Невидимую, но такую знакомую руку на своем плече. Только отец Жозеф ошибался…
Пока он проповедовал о мире и любви, я чувствовал, как волк на плече ярится болью – словно бросая вызов. Когда отец Жозеф вещал о чистоте души и тела, я чувствовал, как невидимая рука касается меня под шелком камзола, под батистом сорочки. Когда священник заклинал всех нас прийти к Господу и открыться ему, такой знакомый голос шептал: «Ты придешь ко мне. Сам».

А когда я принял облатку и причастие, клянусь, вино в серебряной чаше на вкус отдавало кровью…
- Сегодня у меня такое чувство, будто мы и в самом деле победили дьявола, - напоследок, уже в дверях, сказал мне отец Жозеф, и простое его лицо сияло счастьем.
Что я мог ему на это ответить?
Тот дьявол, что оставило метку на моем теле, на моей душе, почти победил меня. Может быть, потому, что я не Ангел. Может быть, потому, что Ангел на фреске вовсе не хотел побеждать, и поэтому отвернул свое лицо, чтобы мы не разглядели в его глазах совсем иных желаний.
Но я бы его понял. Как никто другой.

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2017-09-04 20:29:32)

+2

19

Как только мне кажется, что я обрел какое-то подобие хрупкого спокойствия – все летит в ад. По дворцу поползли слухи о том, что полковник тяжело ранен, может быть, даже убит. Само существование таких слухов настораживало. Их повторяют, пока что шепотом, но в Сатиане и за шепот можно попасть в Альканар. Да что за шепот – за неосторожную мысль. Настораживало и то, что Делорма несколько дней не было видно. Ни во дворце, ни в городе, ни на заседаниях Совета, где все обсуждалась и обсуждалась свадьба короля.
Шепот становился громче. Кое-кто уже клялся, что на полковника было совершено покушение, покушение обрастало подробностями. Двор лихорадило от страха и возбуждения. От страха сделать неверный шаг и от  предчувствия близкой свободы от железной руки Пауля Делорма.

Мне бы полагалось радоваться. Но радости я не чувствовал, впрочем, мое мрачное спокойствие со стороны, наверное, казалось проявлением благоразумия. Не удалось обмануть мне, пожалуй, только Тони – слишком у того был проницательный взгляд… и какой-то очень понимающий.
Я и правда был спокоен, но спокойствием приговоренного. Услышав такие новости, допустив, что они правдивы, я не почувствовал радости. Только пустоту. Если все это правда – мне предстояло с ней жить, зная, что ее ничто не заполнит. Ни молитвы, ни разврат, ни чья-нибудь любовь. Такова правда. А если он жив – то мне придется довести до конца то, что мы начали с Тони, Этьеном и Квентином.
Словом, все, что я мог выбрать – это на какой круг ада спуститься сегодня, а выход из преисподней для меня был закрыт.

И, конечно, ночи мои назвать спокойными тоже было нельзя. Если и удавалось уснуть раньше рассвета, то это были мучительные сны. Полные прикосновений. Таких настоящих, что с трудом верилось в то, что это не происходит в действительности. В этих снах был Делорм. И это сводило с ума – плавать между сном и чем-то еще, похожим на лихорадочный бред. Чувствовать его руку в волосах, на теле, на губах – когда я начинал стонать, надеясь проснуться от звука собственного голоса. Ощущать то, что я уже знал о нем и то, чего знать не мог…
Закончилось все внезапно и очень обыденно. Просто одним свежим майским утром полковник Делорм снова появился во дворце. Где он был, что делал – еще одна тайна Камбрийского зверя. Шепотки утихли. Те, кто вчера радовался громче всех, кланялся ниже всех и сверлил спину в черном камзоле подобострастным взглядом полным ненависти. Удивительная смесь…
Я встречи с полковником не искал, но она все равно была неизбежна.
- Месье Делорм…
Я умею делать равнодушное лицо.
- Гастон! Как спалось? Вы что-то бледны.
И, не дожидаясь ответа, почти отечески пожал плечо – то самое, с волком, и отошел… король ждет. Даже король ждет Пауля Делорма.
Вот так. Он вернулся, ничего не изменилось, но в то же время изменилось все.
Надеюсь только на то, что по моим глазам он этого не понял.

+2

20

Между страницами этой тетради я засушил несколько алых лепестков, из тех, что забились за ворот и манжеты камзола в тот день, когда мы собирали розы. Слуга вытряхнул их и хотел выбросить, но я запретил – бог знает почему. Их маслянистый запах выветрился и цвет потух. Никогда не хранил любовных сувениров, ни локонов волос, ни засушенных цветов. Если бы кто-то спросил меня о значении этих лепестков, я бы ответил – это память о герцоге Пармском. Разве не в его честь мы сдирали кожу с рук, обламывая стебли с шипами? А на самом деле? На самом деле, когда я касаюсь их – осторожно, кончиками пальцев – я слышу за левым плечом насмешливый шепот:
- Вы тоскуете по мне, Гастон? Как это трогательно.

Сегодня двор блестящим роем отправился на прогулку в Волчий лес – королевская прихоть, которая, как известно, закон для его придворных. Живописное зрелище. Всадники, экипажи, впереди – королевский штандарт на древке с белым плюмажем, гвардейцы Его величества, из тех, кто допущен ко двору, но мундиры удачно оттеняли придворное разноцветие. Слуги с вином и припасами, как любезно всем сообщили, уехали еще утром, так что прогулка будет приятной во всех отношениях.
Она и была приятной, пока мы не доехали до старых римских ворот. Крепость, в которую они вели, уже давно разрушилась, а ворота так и стояли на холме, поскрипывая на ветру. На меня это зрелище всегда нагоняло какую-то странную жуть. Сквозь качающиеся створки было видно холм и море, но казалось, шагни в них, и ты окажешься в каком-то ином месте, и оно точно не будет радостным.

Сегодня там стояла виселица с шестью перекладинами. Еще новая – дерево было светлым, со следами топора. Не было никаких сомнений, ее поставили тут нарочно и не так давно. Виселица, разумеется, была не пустой. Шесть тел, с табличками «фальшивомонетчик». Не слишком благообразное зрелище, с голов и плеч тел поднялась целая стая воронья, когда мы проезжали мимо. И тут я готов отдать должное нашим дамам, при всей их трепетности ни одна не упала в обморок. Чудеса стойкости для тех, кто считает своим долгом хот раз в день лишиться сознания, была бы благодарная публика…
Но, конечно, жизнерадостности у придворных поубавилось, хотя, это быстро прошло.

Пить и флиртовать с дамами, лежа на подушках – скучно. Какое-то время я походил среди гвардейцев, затеявших соревнование в стрельбе, потом и вовсе пошел бродить по лесу. Я не против праздности, но только когда она заполнена удовольствиями по моему выбору. Еще меня беспокоила одна мысль – и мне требовалась тишина, чтобы ее обдумать. Нас всех словно нарочно убрали из дворца. Совпадение? Или что-то затевалось?
Я остановился у небольшого оврага. Несмотря на жаркий день, оттуда тянуло сырость, каким-то кладбищенским холодом.
На краю цвел куст. Остроконечные листья, белые, узкие соцветия, хищно загнутые по краям, лиловые пятна. Красота, но странная красота. Я наклонился, сорвал цветок, на пальцы тут же брызнул ядовито-желтый сок. Пах он горько, остро, но притягательно.
- Волчий дурман, месье де Сен-Маль.
Фигура в черном вышла то ли и тени, то ли соткалась из воздуха, а скорее всего, я просто задумался и не заметил полковник, стоящего у векового дуба.
- Дьявол вас побери, Делорм, подкрались как призрак, - в сердцах бросил я.
- Я не призрак, Гастон, а вот вы вполне можете им стать. Цветок ядовит. Вам лучше бросить его и вытереть пальцы.
Бросать такую красоту было обидно, ни разу не видел ничего подобного. Полковник, недобро усмехнувшись, ударил меня по руке, дурман упал и был раздавлен каблуком.
- Глупое ребячество, Анже. Вот, возьмите платок. И не смотрите на меня так, очень заманчиво было бы нагнуть вас прямо у этого дерева, но меня ждут более важные дела. Хотя и менее приятные. Я искал вас, чтобы передать приглашение короля. Он ждет вас вечером во дворце. В последнее время вы стали пренебрегать своими придворными обязанностями, маркиз, Его величество это очень огорчает.
И ушел.

Воздух как будто посветлел и в  пальцах появилось легкое жжение, там, где его коснулся сок цветка. Как сказал полковник? Волчий дурман? Очень символично. А я думал, что означает приглашение, переданное полковником. Хотя, с таким же успехом можно гадать о погоде в январе.
Что еще написать перед тем, как я отправлюсь засвидетельствовать свое почтение королю Эдуарду? Отчего-то перед глазами у меня все стоят те старые римские ворота, на холме. Дверь на ту сторону. Дверь а темноту.
Для меня есть еще одна похожая дверь – дверь в спальню Делорма.

+2

21

Новость о том, что теперь придворные, по сути, становятся заложниками во дворце, облетела Верхний Город мгновенно. Те, кто не занимал при дворе короля Эдуарда никаких должностей облегченно вздыхали, их новый приказ Его величества никак не коснулся. Всем остальным, и мне в том числе, даны были сутки на то, чтобы обустроиться по своему выбору.
Покои во дворце — пара комнат и гардеробная, смежная с ванной — занимал еще мой отец, они перешли мне по наследству вместе с должностью. Что можно сделать за день? Сменить оббивку стен, повесить новые шпалеры? И надеяться, что новая посуда, покрывала и занавеси сделают это заточение во дворце более приятным... Или хотя бы делать вид.
На день дворец превратился в ад для придворных и рай для торговцев, краснодеревщиков, серебряных дел мастеров. А затем мы отужинали вместе с Его величеством. Вышло очень внушительно, как будто вернулись старые, рыцарские времена...

В спальне балкон был открыт — своего слугу я привез из Отеля де Анже, а он знал, что я не люблю закрытые окна. На столе легкий ужин, привезенный оттуда же, вместе с вином, одеждой, украшениями и прочим, к чему я привык и без чего не смогу обойтись. И все же ощущение какой-то беззащитности леденило плечи и я никак не мог от него избавиться. Эти покои казались ловушкой, богато и изысканно обставленной — но ловушкой. Наверное поэтому, вместо того, чтобы лечь спать в заботливо расстеленную постель, избавился от тесного камзола, и вышел в одной рубашке на балкон. Ночь всегда дает иллюзию свободы, поэтому я ее так люблю...

Балкон выходил на маленький внутренний двор, квадратный, с кустами роз и жасмина, с круглым фонтаном и мраморной скамейкой. Не хватало только прекрасной девы с лютней, которая бы тихо пела луне свои баллады. Но бог миловал, было тихо. Тихо, темно... Казалось, что я один в этой ночи. Можно было поднять голову и представить себе, что небо — это море. Такое же глубокое, бездонное.
Не знаю, в какое мгновение я почувствовал взгляд. Скорее, это ощущение пришло исподволь, по змеиному вползло в душу. Я вздрогнул, как будто услышав чей-то зов и вгляделся в темноту.

Напротив меня, на террасе, стоял Пауль Делорм. Неподвижно, как статуя из черного камня, но я чувствовал, что он смотрит на меня, а я смотрел на него. Не отрываясь, кажется, даже не дыша. Он был словно частью этой ночи. Не знаю, как лучше описать это чувство, как будто ты смотришь на что-то живое ив  то же время тебя преследует чувство, будто ты видишь призрака или иное создание мрака. Я бы не удивился, исчезни полковник, как туман. Но он не исчезал. И я смотрел, словно пил, взглядом и пьянея от взгляда и чувствовал его взгляд, волчий, острый. А больше ни слова, ни жеста.
Потом он ушел. Отступил в темноту. У Камбрийского зверя вся ночь впереди. А я вернулся к себе и лег в постель.
Сколько лестниц во дворце? Коридоров? Дверей? Тайных переходов? Я представлял себе один, который тянулся красной нитью от моей спальни до спальни Пауля Делорма. Мне казалось, он есть. Мне казалось, скоро я услышу шаги за стеной, и узнаю их. Луна, повисев над садом, ушла, в траве, нагретой за день жарким солнцем, запели цикады. Под их пение я и уснул.

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2017-09-08 16:33:50)

0

22

http://s6.uploads.ru/B20Jg.jpg

0

23

Все чаще у меня возникает чувство, что все происходящее часть какого-то рисунка, какой-то мозаики, в которой для всего есть место, даже для того, что не видимо глазу. Для моих мыслей, чувств, даже для моих снов, которые с переездом во дворец словно сорвались с цепи. Даже для того, что меня пытался отравить мой прежний друг, а спас мой нынешний враг. Но когда я спрашиваю себя: «Что изменилось после этого», оказывается, что ничего. Филипп наверняка подсыпал мне яд с сожалением, а полковник вливал в меня противоядие с удовлетворением, сохраняя мою жизнь не ради человеколюбия.

Но, наверное, стоит обо всем по порядку, хотя, какая разница этим страницам, которые хранят на себе обрывки моих мыслей, иногда похожих на лихорадочный бред? И какая разница мне? Я пишу, чтобы не забыть. И чтобы не оставаться наедине со своими чудовищами, пусть лучше они беснуются  здесь, придавленные тяжелым кожаным переплетом.
Филипп прислал приглашение, и я воспользовался своим правом покидать дворец днем, покуда оно еще у меня есть. Предлог был надуманным, но это и не важно, мы оба ждали ответа из Рима на многие наши вопросы, и он пришел. Не буду задерживаться здесь на этом подробно, но ответы не слишком удовлетворили нас обоих. Потом мы пили вино и беседовали…. О последней охоте, о предстоящей гонке на яхтах, к которому готовится двор. Потом мы попрощались, как мне показалось, с некоторым облегчением оба, никто не выразил желание продолжить вечер так, как это бывало раньше. Удивительно, кстати говоря, как стывшая страсть делает нас неловкими в глазах друг друга и своих собственных…
Дурно мне стало, кажется, уже в карете. Нутро нестерпимо жгло, как будто я проглотил горячий свинец, разум мутился, и мне казалось, я постоянно слышу в голове два голоса. Один был похож на голос Делорма, другой – на голос Рика. Один говорил что-то холодно, насмешливо, другой о чем-то тихо просил. Слов я так и не смог разобрать, хотя это казалось важным.
До своих покоев я дошел с помощью слуги и рухнул на постель. Перед глазами было темно.
Потом – я чувствовал, как мне что-то вливают в рот, потом меня рвало, потом меня снова заставляли то-то пить.
- Ну же, Сен-Маль, где твоя хваленая гордость? Давай! Борись!
Это точно был голос полковника, но не он заставил меня открыть глаза, а пощечина. Сил было мало, не больше чем у новорожденного котенка, но я, кажется, выругался. Во сяком случае, в голове посветлело.
- Что за дьявол?!
Дьявол отстранился – на лице удовлетворение.
- Вас отравили, Анже, отравили в лучших традициях. Я-то думал, вы умнее, что трудно позаботиться о противоядии?
Я молчал, осознавая, что произошло.
Я пил с Филиппом. В его доме, наедине, даже без слуг. Единственный, кто мог подсыпать мне яд – это епископ Гессен-Касселский.
Наверное, что-то отразилось на моем лице. Что-то не слишком приятное, потому что голос Делорма вроде бы неуловимо смягчился, если может смягчиться сталь.
- Не дергайтесь, Анже. Сейчас вам нужно спать. И не думайте бежать к своему дружку, выяснять, чем вас опоили. Если будет надо, я прикажу привязать вас к кровати. Ты меня понял?
Этот обычный для полковника резкий переход с «вы» на «ты» был серьезным предупреждением…
А еще я понял, что не хочу оставаться сегодня один. Нет, демоны вожделения оставили меня на эту ночь в покое, даже им не справиться с ядом, который все еще гулял в моей крови. Это было животное чувство – искать тепло и чье-то присутствие. Присутствие того, кто сильнее, кто, может быть, завтра всадит клыки тебе в горло, но сегодня спас тебе жизнь.
Не знаю, что Делорм увидел в моих глазах, и увидел ли хоть что-нибудь, потому что сил не было и я уткнулся лицом в подушку, понимая, что не хочу ни о чем думать. Не сейчас… Не сеодня…
- Спи, Анже.
По голосу мне показалось, что Дьявол улыбается, и на это я бы взглянул, но сон не спрашивал, сон навалился на меня тяжелым, жарким волком, только он не душил на этот раз, а согревал.

Еще один кусочек мозаики… Я вспоминаю, я снова и снова трогаю его острые грани и спрашиваю себя, кто виноват, что картина получается такой мрачной, исполненной боли, предательства, горячечного желания и жгучей ненависти? И виноват ли хоть кто-то?

Отредактировано Гастон де Сен-Маль (2017-10-04 18:08:32)

+1


Вы здесь » Доминион » Личные кабинеты персонажей » Истина на кончике пера